Боже мой, готтеню,

меня не учили правильно молиться

я умею только говорить с тобой голосом

испуганного кролика, который прячется за кустом

так что его глупый хвост торчит из-за угла

я умею говорить с тобой голосом енота-мамаши

которая тащит своих детенышей полосатых

за загривок, куда подальше

от двух орущих женщин, обнаруживших ее гнездо

у себя в дачном сарае.

Я умею молиться тебе, как засыхающее дерево

простирающее голые ветви к воспаленному небу

или как прибой, который бьется о дощатый пирс

в море, залитом лунным светом.

На пожелтевшей фотографии

десять евреек

полураздетых

стоят в обнимку

мучительно сжимая друг дружку

спиною к яме в ожидании расстрела

снимает их какой-то неведомый палач в Понарах

где же ты был тогда

о боже, ты мерзавец!

Я бы хотела верить, что люди, несмотря на всё,

хорошие в душе, как написала в дневнике

пятнадцатилетняя Анна Франк

я, маленькая советская пионерка в алом галстуке

отдаю тебе салют!

И все-таки я верю в синергизм улья

сложную гармонию и танцы муравьев

в муравейнике

божественную архитектуру плотин

построенных бобрами

до тех пор, пока бешеный охотник

не подстрелит самку

и горюющий самец не начнет выписывать круги

оплакивая подругу в окровавленном пруду.