DOCKER
There, in the corner, staring at his drink.
The cap juts like a gantry’s crossbeam,
Cowling plated forehead and sledgehead jaw.
Speech is clamped in the lips’ vice.
That fist would drop a hammer on a Catholic-
Oh yes, that kind of thing could start again;
The only Roman collar he tolerates
Smiles all round his sleek pint of porter.
Mosaic imperatives bang home like rivets;
God is a foreman with certain definite views
Who orders life in shifts of work and leisure.
A factory horn will blare the Resurrection.
He sits, strong and blunt as a Celtic cross,
Clearly used to silence and an armchair:
Tonight the wife and children will be quiet
At slammed door and smoker’s cough in the hall.
*
SUNLIGHT
There was a sunlit absence.
The helmeted pump in the yard
heated its iron,
water honeyed
in the slung bucket
and the sun stood
like a griddle cooling
against the wall
of each long afternoon.
So, her hands scuffled
over the bakeboard,
the reddening stove
sent its plaque of heat
against her where she stood
in a floury apron
by the window.
Now she dusts the board
with a goose’s wing,
now sits, broad-lapped,
with whitened nails
and measling shins:
here is a space
again, the scone rising
to the tick of two clocks.
And here is love
like a tinsmith’s scoop
sunk past its gleam
in the meal-bin.
From “North”, 1975
~ ~ ~
ДОКЕР
Вон там, в углу, уставился в стакан.
Карнизом кепки спрятан крепкий лоб,
И челюсть, словно передок саней,
Замкнула речь в тисках поджатых губ.
Кулак проломит череп молотком
Католику – начнись оно опять.
Над пинтой пива пены воротник
Ему милее Римского в сто крат.
Стук молотка, сухая дробь команд
И Бог – прораб, который знает, как
Устроить жизнь в две смены: труд, досуг.
А к воскресенью подадут гудок.
Сидит он, туп и строг, как Кельтский крест,
К молчанию и креслу он привык.
Притихнут к ночи дети и жена,
Услышав кашель и в парадной стук.
СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ
Солнце освещает двор,
пустоту его,
насоса разогретое железо,
из которого, как мёд,
капли медленно стекают
в мятое ведро с верёвкой,
и как сковородка, солнце
отбывает длинный полдень,
охлаждаясь у стены.
Вот ее в порезах руки
над доскою месят тесто.
Раскалившаяся печь
шлет проклятие угара
в угол, где она стоит,
фартук весь в муке, и боком
подоконника касаясь.
Вот она муку сметает
со стола крылом гусиным,
вот сидит, расставив ноги,
ногти белые и в пятнах
полукружья полных икр.
Пауза. И ждёт покорно
двух часов, пока ватрушки
подойдут – пробьют часы.
Вот она, любовь,– похожа
на совок из алюминия,
потопивший блеск свой
в банке с гречкой.
