ДОКЕР

 
Вон там, в углу, уставился в стакан.

Карнизом кепки спрятан крепкий лоб,

И челюсть, словно передок саней,

Замкнула речь в тисках поджатых губ.
 

Кулак проломит череп молотком

Католику – начнись оно опять.

Над пинтой пива пены воротник

Ему милее Римского в сто крат.
 

Стук молотка, сухая дробь команд

И Бог – прораб, который знает, как

Устроить жизнь в две смены: труд, досуг.

А к воскресенью подадут гудок.
 

Сидит он, туп и строг, как Кельтский крест,

К молчанию и креслу он привык.

Притихнут к ночи дети и жена,

Услышав кашель и в парадной стук.
 

СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ

 
Солнце освещает двор,

пустоту его,

насоса разогретое железо,

из которого, как мёд,
 

капли медленно стекают

в мятое ведро с верёвкой,

и как сковородка, солнце

отбывает длинный полдень,
 

охлаждаясь у стены.

Вот ее в порезах руки

над доскою месят тесто.

Раскалившаяся печь
 

шлет проклятие угара

в угол, где она стоит,

фартук весь в муке, и боком

подоконника касаясь.
 

Вот она муку сметает

со стола крылом гусиным,

вот сидит, расставив ноги,

ногти белые и в пятнах
 

полукружья полных икр.

Пауза. И ждёт покорно

двух часов, пока ватрушки

подойдут – пробьют часы.
 

Вот она, любовь,– похожа

на совок из алюминия,

потопивший блеск свой

в банке с гречкой.
 

DOCKER
 
There, in the corner, staring at his drink.

The cap juts like a gantry’s crossbeam,

Cowling plated forehead and sledgehead jaw.

Speech is clamped in the lips’ vice.
 

That fist would drop a hammer on a Catholic-

Oh yes, that kind of thing could start again;

The only Roman collar he tolerates

Smiles all round his sleek pint of porter.
 

Mosaic imperatives bang home like rivets;

God is a foreman with certain definite views

Who orders life in shifts of work and leisure.

A factory horn will blare the Resurrection.

 
He sits, strong and blunt as a Celtic cross,

Clearly used to silence and an armchair:

Tonight the wife and children will be quiet

At slammed door and smoker’s cough in the hall.
 
*
 
SUNLIGHT
 
There was a sunlit absence.

The helmeted pump in the yard

heated its iron,

water honeyed
 

in the slung bucket

and the sun stood

like a griddle cooling

against the wall
 

of each long afternoon.

So, her hands scuffled

over the bakeboard,

the reddening stove
 

sent its plaque of heat

against her where she stood

in a floury apron

by the window.
 

Now she dusts the board

with a goose’s wing,

now sits, broad-lapped,

with whitened nails
 

and measling shins:

here is a space

again, the scone rising

to the tick of two clocks.
 

And here is love

like a tinsmith’s scoop

sunk past its gleam

in the meal-bin.
 

From “North”, 1975