SEPTEMBER SONG

born 19.6.32—deported 24.9.42

Undesirable you may have been, untouchable
you were not. Not forgotten
or passed over at the proper time.

As estimated, you died. Things marched,
sufficient, to that end.
Just so much Zyklon and leather, patented
terror, so many routine cries.

(I have made
an elegy for myself it
is true)

September fattens on vines. Roses
flake from the wall. The smoke
of harmless fires drifts to my eyes.

This is plenty. This is more than enough.

~~~

OVID IN THE THIRD REICH

                          non peccat, quaecumque potest peccasse negare,
                          solaque famosam culpa professa facit.
                          Amores, III, xiv

I love my work and my children. God
Is distant, difficult. Things happen.
Too near the ancient troughs of blood
Innocence is no earthly weapon.

I have learned one thing: not to look down
So much upon the damned. They, in their sphere,
Harmonize strangely with the divine
Love. I, in mine, celebrate the love-choir.

                          _______

                          *He is not corrupt who denies one’s own corruption—it is only by admitting
                          guilt that one’s honor is tarnished.
 

~~~

FUNERAL MUSIC

                   William de la Pole, Duke of Suffolk: beheaded 1450
                   John Tiptoft, Earl of Worcester: beheaded 1470
                   Anthony Woodville, Earl Rivers: beheaded 1483

1

Processionals in the exemplary cave,
Benediction of shadows. Pomfret.* London.
The voice fragrant with mannered humility,
With an equable contempt for this world,
‘In honorem Trinitatis’.** Crash. The head
Struck down into a meaty conduit of blood.
So these dispose themselves to receive each
Pentecostal blow from axe or seraph,
Spattering block-straw with mortal residue.
Psalteries whine through the empyrean. Fire
Flares in the pit, ghosting upon stone
Creatures of such rampant state, vacuous
Ceremony of possession, restless
Habitation, no man’s dwelling-place.

2

For whom do we scrape our tribute of pain—
For none but the ritual king? We meditate
A rueful mystery; we are dying
To satisfy fat Caritas, those
Wiped jaws of stone. (Suppose all reconciled
By silent music; imagine the future
Flashed back at us, like steel against sun,
Ultimate recompense.) Recall the cold
Of Towton*** on Palm Sunday before dawn,
Wakefield,**** Tewkesbury:***** fastidious trumpets
Shrilling into the ruck; some trampled
Acres, parched, sodden or blanched by sleet,
Stuck with strange-postured dead. Recall the wind’s
Flurrying, darkness over the human mire.

3

They bespoke doomsday and they meant it by
God, their curved metal rimming the low ridge.
But few appearances are like this. Once
Every five hundred years a comet’s
Over-riding stillness might reveal men
In such array, livid and featureless,
With England crouched beastwise beneath it all.
‘Oh, that old northern business …’ A field
After battle utters its own sound
Which is like nothing on earth, but is earth.
Blindly the questing snail, vulnerable
Mole emerge, blindly we lie down, blindly
Among carnage the most delicate souls
Tup in their marriage-blood, gasping ‘Jesus’.

4

Let mind be more precious than soul; it will not
Endure. Soul grasps its price, begs its own peace,
Settles with tears and sweat, is possibly
Indestructible. That I can believe.
Though I would scorn the mere instinct of faith,
Expediency of assent, if I dared,
What I dare not is a waste history
Or void rule. Averroes, old heathen,
If only you had been right, if Intellect
Itself were absolute law, sufficient grace,
Our lives could be a myth of captivity
Which we might enter: an unpeopled region
Of ever new-fallen snow, a palace blazing
With perpetual silence as with torches.

5

As with torches we go, at wild Christmas,
When we revel in our atonement
Through thirty feasts of unction and slaughter,
What is that but the soul’s winter sleep?
So many things rest under consummate
Justice as though trumpets purified law,
Spikenard were the real essence of remorse.
The sky gathers up darkness. When we chant
‘Ora, ora pro nobis’****** it is not
Seraphs who descend to pity but ourselves.
Those righteously-accused those vengeful
Racked on articulate looms indulge us
With lingering shows of pain, a flagrant
Tenderness of the damned for their own flesh:

6

My little son, when you could command marvels
Without mercy, outstare the wearisome
Dragon of sleep, I rejoiced above all—
A stranger well-received in your kingdom.
On those pristine fields I saw humankind
As it was named by the Father; fabulous
Beasts rearing in stillness to be blessed.
The world’s real cries reached there, turbulence
From remote storms, rumour of solitudes,
A composed mystery. And so it ends.
Some parch for what they were; others are made
Blind to all but one vision, their necessity
To be reconciled. I believe in my
Abandonment, since it is what I have.

7

‘Prowess, vanity, mutual regard,
It seemed I stared at them, they at me.
That was the gorgon’s true and mortal gaze:
Averted conscience turned against itself.’
A hawk and a hawk-shadow. ‘At noon,
As the armies met, each mirrored the other;
Neither was outshone. So they flashed and vanished
And all that survived them was the stark ground
Of this pain. I made no sound, but once
I stiffened as though a remote cry
Had heralded my name. It was nothing …’
Reddish ice tinged the reeds; dislodged, a few
Feathers drifted across; carrion birds
Strutted upon the armour of the dead.

8

Not as we are but as we must appear,
Contractual ghosts of pity; not as we
Desire life but as they would have us live,
Set apart in timeless colloquy.
So it is required; so we bear witness,
Despite ourselves, to what is beyond us,
Each distant sphere of harmony forever
Poised, unanswerable. If it is without
Consequence when we vaunt and suffer, or
If it is not, all echoes are the same
In such eternity. Then tell me, love,
How that should comfort us—or anyone
Dragged half-unnerved out of this worldly place,
Crying to the end ‘I have not finished’.

 

Translations

Сентябрьская песня

род. 19.6. 32 — депортирован 24.9 42

Нежеланным ты мог быть, неприкасаемым
ты не был. Не забыт
и не преставился своевременно.

Предположительно, ты умер. Все маршировало
убедительно к такому концу.
Столько «Циклона» и из кожи выделанного
ужаса, столь много обычных криков.

(Я написал
элегию самому себе, это
верно).

Сентябрь раздобрел в виноградниках. Хлопья
роз на стенах. Дым
безобидных костров застит глаза.

Изобилие. Более, чем достаточно.

*

Овидий в третьем рейхе

                          non peccat, quaecumque potent peccasse negare,
                           solque famosam culpa professa facit.
                           (Amores, III, xiv)

Люблю свою работу и детей.
Далек и сложен Бог. Случается любое.
Кровь древняя еще на дне траншей.
Невинность — ведь оружье неземное.

Я научился одному: смотрю я с давних пор
На проклятых не слишком. Их слиться вере
С божественной любовью в высшей сфере.
Земной любви я прославляю хор.

*

Погребальная музыка

                           Уильям де ла Поль, герцог Саффолк, обезглавлен в 1450 г.
                           Джон Типтофт, эрл Вустера, обезглавлен в 1470 г.
                           Энтони Вудвилл, эрл. Риверс, обезглавлен в 1483 г.

1

Процессии в пещерах образцовых,
Благословенье теней. Помфрет. Лондон.
Смиреньем голос увлажнен манерным,
Уравновешенным презреньем к миру.
“In honorem Trinitas”. И хрясь! Голова
В мясистом токе крови понеслась.
Собой пожертвовали эти, чтобы
В честь Троицы удар принять
То ль серафима, то ли топора,
Забрызгав смертным шлаком эшафот.
Скулят псалтерионы в эмпиреях,
И в яме полыхает яро пламя,
Отбрасывая призраки на камень,
Пустых и буйных тварей в беспокойном
Ничьем жилище на ничьей земле.

2

Дань боли наскребаем для кого —
Для ритуалов короля? О горькой
Мы размышляем тайне, умираем,
Чтоб Caritas-толстуху ублажить
И эти пасти стертые камней.
(Предположи, что музыкой безмолвной
Все сглажено, представь, что нам блеснуло
Грядущее последнею наградой,
Как сталь на солнце.) И холодный Таутон
Припомни на рассвете в Воскресенье
То Вербное — и Вэйкфилд, Тьюксбери:
Визг труб сзывает толпы, и поля
Истоптаны, опалены, намокли,
Усеяны телами в странных позах.
Припомни вихрь и мрак над грязью тел.

3

Судачили о Судном дне, Суд Божий
Все ж разумея, а металл касался
Склоненного хребта. Но редко
Случается такое. Лет в пятьсот
Комета, над безмолвием вознесшись,
Людей безлично-мертвенных покажет,
И Англия, как зверь, внизу ползет.
«Все это — севера дела…», — казалось,
Так после битвы поле боя звук
Исторгло неземной — но на земле.
Слепа улитка, беззащитный крот
Все ищут что-то, мы лежим слепые,
Среди резни чувствительные души
Вскричат «Христос», покрыты брачной кровью.

4

Пусть будет ум ценней души, не сможет
Он выдюжить. Душа ведь цену знает
Себе, моля в слезах ей дать покой,
Она возможно неуничтожима.
Могу поверить, но инстинкт лишь веры
Я бы отверг. И если бы решился,
Не зарился б на власти пустоту
Ни на истории тщету. Когда бы
Язычник Аверроэс был ты прав,
Что интеллект — закон есть абсолютный,
Самодостаточная милость, наша жизнь
В миф плена превратилась бы, вошли —
Проникли бы в ненаселенный край,
Где свежий снег струится, и как факел,
Дворец пылает вечной тишиной.

5

И с факелами в ярость рождества,
Идем мы, искуплением елейным
Пьяны на тридцати пирах кровавых.
Что это как не спячка душ? Столь много
Под идеальным правосудьем спит,
Точно закон усовершенствовали трубы,
А в валерьяне — покаянья суть.
Тьму собирает небо. Мы поём
“Ora, ora pro nobis”, но снисходят
Не серафимы— жаль самих себя.
Карающей десницей справедливо
На дыбе, как на ткацком стане,
Растянуты, нас тешат пыткой долгой
И страшной нежностью к их прóклятым телам:

6

Когда, сынок, ты сможешь чудесами
Повелевать без жалости, и взгляд
Усталого дракона сна снести,
Возрадуюсь, но боле, если примешь
Ты странника радушно в королевстве.
Я человечество на девственных полях
Видал, как их назвал Отец. И звери
Диковинные там паслись в тиши
Благословенной. Преступленья мира
Достигли тех краев, волненья
Далеких бурь и сплетни одиночеств,
И выдумана тайна. Все кончилось.
Одни опалены, другие слепы
Во всем кроме виденья одного —
Им нужно примирение. Я верю
В оставленность — в то, что имею.

7

«Тщеславье, доблесть, уваженье,
Казалось, мы смотрели друг на друга.
То был смертельный взгляд горгоны:
Отвлечено сознанье на себя».
Тень коршуна и коршун. «В полдень,
Как в зеркало, две армии глядят,
Друг друга не затмив. Исчезли, вспыхнув,
Осталась лишь суровая земля
Сей боли. Я не проронил ни звука,
Застыв однажды, когда в дальнем крике
Послышалось мне собственное имя.
Пустое….» Красноватый лед окрашен
Здесь камышами; проплыли плюмажи;
Стервятники сидели на доспехах.

8

Не те, кто есть, но как должны предстать,
Мы жалости должны исполнить роль;
Не как хотели б жить, как им хотелось,
Беседой вечной так учреждено.
Итак свидетельствуем мы. Так дóлжно.
Не нами решено, а тем, что свыше,
Гармонии далекой сферы все
Застыли безответно. Мы страдаем
Или бахвалимся с последствиями ли
Или без оных, неизменно эхо
В подобной вечности. Тогда скажи,
Любимая, как это нас утешит —
Любой воскликнет, выхвачен из мира,
Крича в конце: «Не завершил еще».

______________________________________________

*Pontefract Castle, which was called Pomfreth during the reign of Queen Elizabeth and is also referred to by that name in Shakespeare’s play *Richard II*—the site of King Richard II’s imprisonment and murder.
**In honor of the Holy Trinity (Latin).
***The bloodiest battle of the War of the Roses took place at Tauton, where approximately 28,000 people were killed on Palm Sunday, March 29, 1461, and in which Edward IV of York won a decisive victory over the Lancastrians.
****At the Battle of Wakefield on December 30, 1460, the Lancastrians won a victory in the War of the Roses, and Duke Richard of York was killed.
*****At the Battle of Tewkesbury on May 4, 1471, Edward IV routed the Lancastrian army.
******Pray for us (Latin).