Известно, что Хармс мистифицировал многие факты своего появления на свет. Зато благодаря большевикам, место кончины великого советского писателя не может подвергаться сомнению. Любой школьник вам расскажет, что Даниил Хармс во время блокады скончался от голода в Ленинграде в тюремном психиатрическом отделении. Первый раз писатель успешно изобразил сумасшествие в 1939 году и получил диагноз шизофрении. Однако существует особая категория безумцев, весьма сложная для распознавания. Речь идет о так называемых больных играющих больных, ибо многое указывает на то, что Хармс являлся сумасшедшим, симулировавшим сумасшествие.

Начнем с цитирования самого Хармса: «когда Пушкин сломал себе ноги, то стал передвигаться на колесах. Друзья любили дразнить Пушкина и хватали его за эти колеса. Пушкин злился и писал про друзей ругательные стихи. Эти стихи он называл «эрпигармами». Поначалу кажется, что доказательства сумасшествия здесь лишь косвенные, скрытые в свободе содержания. Но нет, при тщательном разборе «эр» означает «эрратичный» (erratic на англ.) — непостоянный, безумный. «Пи» явно ассоциируется с числом π (пи), которое бесконечно и иррационально, являясь символом хаоса и безумия. Гарма это, безусловно «карма» или «гармония». Если гармония нарушена, остаётся её изломанная форма дисгармонии и безумия. Но Хармс гениальнее! Он и не скрывает своей сексуальности! Его дневник пестрит упоминаниями минета, которого Хармс постоянно алчет и ищет, считая нормой ежедневную порцию… в тюрьме ему явно пришлось несладко.

Но давайте ненадолго вернемся к Пушкину и эрпигармам… «Эр» является четким отзвуком Эроса (ἔρως), превращающим число Пи в бесконечность, как и подобает бессмертному богу. «Гармония» остается и тут. Кстати, как широко известно, в античной традиции (см. Платон, «Федр») Эрос сам по себе трактовался, как божественное безумие (μανία ἐρωτική). Любой скажет, что влечение любви уже есть разновидность сумасшествия, «одержимости». Таким образом, эрпигарму можно истолковать как безумную страсть, где гармония искажена иррациональной бесконечностью желания. Эрпигарма — состояние, где Эрос перерастает в манию: любовь превращается в безумие, логика рушится, гармония страстей крушится, и всё существование становится «иррациональным стихом желания».

Не могу не признаться, что несколько лет назад я приобрел на аукционе столовую ложку Хармса. Вот она почивает передо мною на бархатной подушечке — тяжёлая, холодная на ощупь (я ее поднял), из плотного серебра с тонким, чуть потемневшим от времени глянцем. Металл давно утратил фабричный блеск, но обрел иной — глубокий, мягкий, словно светящийся изнутри. На черенке — изящная гравировка, выведенная рукой мастера: завитки в стиле модерн, лёгкие и одновременно строгие, как арабеска. На тыльной стороне — едва различимые инициалы — ДХ. Чаша ложки крупная, овальная, с лёгким асимметричным изгибом — так делали в начале XX века, чтобы еда скользила плавнее. Я представляю себе, как длинные, тонкие и почти прозрачные пальцы Хармса держат эту ложку, которую теперь крепко сжимаю я, пытаясь вжаться в энергию этого самобытного писателя.

Извините, не смог удержать весьма крамольную мысль — а не чесал ли Даниил этой ложкой свои срамные места? Легко можно представить развалившегося на диване безгранично талантливого писателя, в темно-сером пальто на голое тело, так что поблескивает безволосая, впалая грудь, суконные штаны вольно как-его-проза возлежат на животе, так что проникнуть под них не представляет особого труда для замечтавшегося (о чем? о минете?) Даниила. Впрочем, пышущее жаром белое вареное яйцо тоже можно вообразить себе на этой ложке.

Не хочу признаваться вам в том, чего я только что возжелал… Хармс положительно отрицательно на меня влияет, чувствую себя как в детстве — гопником… нет… я давно и тщательно выжал из себя раба и скрупулезно выскоблил вора — Хармс в реале не мог обидеть и комара… Если на минуту предположить, что любой писатель способен сочинять лишь про себя, то метафорически Хармсу ломали ноги, он чувствовал себя инвалидом на воображаемом кресле с колесами.

Свое сумасшествие ошибочно принимал Даниил Хармс за моральное уродство, тщательно скрываемое в безумии и регенерированное в прозе атакой на форму и содержание, в лучших традициях Фридриха Ницше, который наверняка посчитал бы впалую безволосую грудь признаком душевного истощения и знаком избытка, ибо лишённое плоти тело обретает лёгкость надмирного. В этой голой вогнутости немецкий философ скорее всего увидел бы и обвал, и восхождение, и излом, из которого рождается путь к высотам и где он различил бы танец духа, освобождённого от тяжести, кружившегося, словно сумасшедший акробат, на канате, натянутом между пустотой и вечностью.

Ведь и Толстой, анализируя «Так говорил Заратустра», посчитал Ницше сумасшедшим… вот его слова: «вполне убедился, что он был совершенно сумасшедший, когда писал, и сумасшедший не в метафорическом смысле, а в прямом, самом точном: бессвязность, перескакивание с одной мысли на другую, сравнение без указаний того, что сравнивается, начала мыслей без конца, перепрыгивание с одной мысли на другую по контрасту или созвучию, и все на фоне пункта сумасшествия — idee fixe о том, что, отрицая все высшие основы человеческой жизни и мысли, он доказывает свою сверхчеловеческую гениальность». Всё тоже мы находим и у Хармса, но жанр абсурда, являясь литературным отражением безумия — в отличие от жанра философии — легко вмещает в себя все прихоти величайшего насмешника…

И все таки я не удержался и исполнил крамольное желание — пролез твердой ручкой столовой ложки под ремнем и больше об этом ни слова… главное, что я чувствую прилив сил, мысль льется бурной рекой, слова бурлят и волнуются, очень больно думать о том, что в детстве Хармс пережил настолько сильные издевательства, что его мягкая психика не выдержала. Одни жестокие дети могут смеяться над мальчиком в инвалидном кресле. Одни бессердечные ребятишки способны дразнить такого мальчугана и хватать его за колеса, будто он какая-то растущая вещь… которую необходимо излить на бумагу. И целомудренному школьнику понятно, что боль царапающих детских переживаний переводилась на бессловесный язык Эроса и вместо того, чтобы писать ругательные стихи, судя по дневникам, Даниил находился в перманентных поисках ежедневного минета… Наверняка, игра в безумного добавляла Хармсу кучу шарма, этой — в его случае — особой смеси детской непосредственности и демонической упрямости.

Извините, что эссе получилось сумбурным и вульгарным, с набившим оскомину упоминанием минета, не покидающего головы Хармса, особенно в психиатрическом отделении ленинградской тюрьмы во время блокады, когда у него от голода кружилась голова и он с блаженной улыбкой и закрытыми глазами валялся на нарах в уже знакомых нам пальто и брюках. Он был уверен, что все идет по плану и ему отлично удается симулирование безумия.