Я родился 10 октября 1953 года, а умер 7 октября 2023 года, всего три дня не дотянул до своего семидесятилетия. Обстоятельства смерти были нестандартные: меня убили боевики Хамаса, которые прорвались в наш кибуц Беэри ранним утром в субботу 7 октября. Тогда я думал, что смерть моя была довольно бесполезна, толку от неё никакого. Но, с другой стороны, в нашей жизни должно быть хоть что-то бесполезное, иначе жизнь получится слишком совершенной, такой, которой просто не бывает.

Я часто думал о том, что происходит после смерти: то ли человек попадает в кромешную глушь, где испытывает одиночество и скуку, то ли царит там полнейший кавардак, народ гуляет по улицам и сидит в барах, а некоторые летают в небесах, пугая беспомощных птичек.

На самом деле, действительность там оказалась похожей на знакомую нам жизнь: те же здания и улицы, люди похожи на обыкновенных, только никто не торопится, потому что время неограниченно. То, что не успел сделать сегодня, можно сделать завтра, или через месяц, или через год – если, конечно, в этом всё ещё будет смысл.

Я встретил Махмуда через восемь дней после своей смерти. Родственники и друзья мои как раз закончили сидеть Шиву (традиционный семидневный период траура) по поводу моего безвременного ухода. Думаю, наговорили во время Шивы много хорошего обо мне, почти столько же, сколько сказали бы во время празднования моего семидесятилетия. То есть я свою долю комплиментов ухитрился получить, и не важно -при жизни, или после того, как…

Разговор с Махмудом зашёл на праздновании по случаю дня рождения его двоюродной сестры. Обед устроили в шикарной гостинице, и я туда попал совершенно случайно. Просто парень, с которым я начал работать пару дней тому назад в арабском ресторане, пригласил меня. Там вообще не слишком церемонятся и можно ходить в гости и на разные празднества даже без приглашения. И никто не удивляется и не крутит носом. Наши места с Махмудом оказались рядом, за одним столом. Мы представились друг другу и завязали неторопливую беседу. Если говорить начистоту, то я не нашёл в нём ничего особо привлекательного. Не высокого и не маленького роста, не длинная и не короткая стрижка, смуглая кожа, выступающие скулы, редкая борода, покрывающая всё лицо. На правом виске небольшой шрам, свидетельствующий о том, каким образом он попал туда. Глаза странные, бегающие из стороны в сторону, но, честно говоря, там у всех глаза причудливые, не то, что в этой жизни. В его облике не было изюминки, но и недостатки не бросались в глаза, и мы быстро разговорились. Наверное потому, что мне никогда не нравилась чрезмерность, в чём бы она ни проявлялась – в хорошем или в плохом.

За восемь дней моего пребывания там я решил, что обитатели той действительности мне нравятся: они уже ничего не боятся, не дают пустых обещаний, не шумят, но и не соблюдают жёсткий режим, они не честолюбцы и не подхалимы, не мелочны и не ревнивы, и главное — они все равны между собой, потому что все они – мертвецы. Может со временем я изменю мнение о своих соседях, пожалуй, не стоит быстро делать таких глубокомысленных, философских обобщений. Однако, вся прелесть в том, что там разрешено ошибаться, и никто вас за это не осудит.

Но вернёмся к нашему разговору с Махмудом. Оказалось, по странному совпадению, что он тоже прибыл туда восемь дней тому назад. Махмуд неторопливо рассказывал о своём трудном детстве в Дженине, городе, расположенному в провинции Палестинской национальной администрации, недалеко от израильской границы. В Дженине было сильное влияние группировки Хамас, и Махмуд с увлечением слушал их нравоучения. Он был старшим сыном в семье из двенадцати братьев и сестёр, и с десяти лет начал работать вместе с отцом в небольшой мастерской по починке обуви и одежды. Я, в свою очередь, поделился историей своей жизни в кибуце, о том, как с детства работал в поле, доил коров, и вкалывал на птицеферме. Рассказывал и о том, как мы помогали арабским семьям из Сектора Газа, особенно когда нужно было оказать неотложную медицинскую помощь. Большинство жителей нашего кибуца были сторонниками создания и мирного сосуществования двух государств – Палестинского государства и государства Израиль. Каждый раз к Новому году мы собирали деньги, чтобы помочь людям в Газе. Махмуд внимательно слушал, покачивая время от времени головой, в знак понимания. Потом неожиданно спросил:

— Я, так понимаю, что жизнь у вас сложилась совсем неплохо. Как же вы сюда попали?

Я уже знал, что не принято рассказывать посторонним, о том, при каких обстоятельствах мы попали туда, но мне вдруг захотелось подробно ответить на его вопрос, словно кто-то изнутри подтолкнул меня, заставляя пренебречь правилами, принятыми там.

— Седьмого октября полседьмого утра нас разбудили сирены, предупреждающие о ракетной атаке на кибуц. Сразу после этого послышались взрывы ракет. Мы с женой разбудили спящих внуков, и, полусонные, зашли в комнату безопасности, которая находилась рядом с нашей спальней, — тихо проговорил я, поглядывая на Махмуда. Он оставался абсолютно недвижен, только взгляд его продолжал бегать из стороны в сторону.

— Внуки приехали к нам в гости неделю назад, потому что их родители отправились в путешествие по Италии на время священного еврейского праздника Суккот. Шестнадцатилетний Михаэль был старше своей сестры Даны на два года, с юношеских лет обладал красивой мужской фигурой с тонкой талией, длинными крепкими ногами и широкими плечами. Тёмно-русые курчавые волосы красиво обрамляли его загорелое лицо, безупречная линия носа придавала лицу библейскую красоту, которая сводила с ума большинство его одноклассниц. Дану, его сестру, нельзя было назвать красавицей в обычном понимании. Невысокого роста, полные губы, широковатый рот, маленький курносый нос. При всём том, было в ней нечто особенное, притягивающее сердца мальчишек. Достаточно было заглянуть ей в глаза – там, в глубине, отражались блёстки бесшабашности и твёрдого характера, способного на неожиданные и решительные поступки, — я описывал своих внуков совершенно незнакомому человеку, чему сам немало удивлялся. В нашей семье не принято хвастаться, не знаю, что со мной случилось – может там я уже успел избавиться от привычной скромности. Не могу назвать причину, но очень уж захотелось именно так описать своих внуков, именно этому Махмуду.

— Минут через пятнадцать после начала атаки в групповой чат кибуца посыпались сообщения о звуках выстрелов и арабской речи, которую жители слышали снаружи. Затем последовали ужасные сообщения от разных семей:

— Папу и маму застрелили. Помогите, помогите!

— Они бросают гранаты, взорвали бомбоубежище, палестинцы сжигают дома.

— Наших соседей сожгли живьём, детей посадили на мотоциклы и увезли куда-то.

— Мы всё видим из окна, они насилуют девочек, потом режут живьём, расчленяя части тела.

— Анат сопротивлялась, так они отрубили ей голову лопатой.

— Они в нашем доме, закатили вовнутрь горящее колесо, мы задыхаемся, они стреляют без разбора. Всё, спаси нас Бог.

— Мы сидели оцепеневшие в комнате безопасности, наш дом находится в глубине кибуца, и некоторое время мы не слышали поблизости арабской речи. Белла, моя жена, обняла Дану и тихо молилась. Михаэль, сидя в углу, держал в руках топор, в глазах его не было страха, нахмуренные брови выдавали внутреннее напряжение и решимость биться до конца. Я держал в руках свой пистолет, единственное огнестрельное оружие, которое было у нас дома. Затем около дома послышались частые выстрелы и крики на арабском. Через камеры наблюдения нашего дома я видел на экране сотового телефона, как четверо вооружённых террористов входят в дом, открывают двери шкафов, переворачивают всё вокруг в поисках ценной добычи. Один из них стреляет по дверям комнат, затем открывает двери, проверяя, не спрятался ли там кто-либо. Потом приближается к комнате безопасности. Я знаком показываю, что надо распластаться на полу, Белла ложится на Дану, прикрывая её своим телом. Михаэль становится за дверью с топором наготове. Араб подходит почти вплотную к двери и выпускает длинную очередь на уровне живота. Оказывается, что наша прекрасная комната безопасности может выдерживать взрывы ракет около дома, но дверь её уязвима и пропускает автоматную очередь. Террорист пытается открыть дверь, но она не поддается, потому что я заранее заблокировал ручку дверей стальной трубой. Тогда он стреляет снова и снова по всему периметру двери, и я слышу, как кричит Белла, а у меня в животе горит, как будто черти развели там дьявольский огонь. Руки слабеют, пистолет падает на пол, и я из последних сил успеваю крикнуть внукам – притворяйтесь мёртвыми, если они войдут. Краем глаза вижу, как Дана поднимается на ноги, хватает в руки мой пистолет, палит несколько раз в сторону двери, а затем стреляет себе в висок. «Что же ты делаешь, девочка моя?» — Проносится в голове последняя мысль, смешанная с внезапным тёплым чувством гордости за неё – молодец внучка, живой не сдаётся.

— Вот и всё, мы втроём, я Белла и Дана улетели туда, а Михаэль наверно притворился мёртвым и остался в живых, потому что здесь его нет, — закончил я свою короткую историю и взглянул на Махмуда.

Во время моего рассказа лицо Махмуда покрылось красными пятнами.

— Насколько я понимаю, — с трудом проговорил Махмуд, — евреи захватили палестинские земли много лет тому назад. Вы что, не думали, что мы придём, в один прекрасный день, и освободим их? Или я не прав?

Я опешил от его фразы, потом перевёл дух и ответил:

— Так вы хотите отвоевать свои земли? Хорошо, война, так война, но воевать тоже можно по правилам. Почему же вы напали на мирное население, насиловали, мучали и сжигали живьём стариков, женщин и детей, тех самых, которые мечтали о мире с вами, которые помогали вам в тяжёлые минуты – это вернёт вам вашу землю? Разве не жалко этих невинных людей?

Махмуд выдержал паузу, затем сказал, глядя на свои ладони, — Вас не жалко, вы неверные, в ваших сердцах – недуг. Это кара Аллаха и мучительная кара за то, что вы лгали!

Я поднялся со стола, больше говорить с Махмудом не хотелось. Потом развернулся и пошёл от него. Махмуд тоже вскочил на ноги, пошёл за мной и тихо выдохнул мне прямо в ухо:

— После того, как мы гранатомётом снесли двери вашей комнаты безопасности, я зашёл в комнату, чтобы проверить не осталось ли там живых евреев. Комната была заполнена дымом, никто в ней не шевелился, и я повернулся, чтобы выйти из комнаты. В это мгновение кто-то и выстрелил мне прямо в голову. Падая, я увидел, как он выскакивает из окна.