Настала ночь
зажглись огни
в стеклянных лампах масляные сны
мои видения хранят
а я шагаю в темноте
и каждый куст и каждый лист
всё шепчет мне

Послушай, Гамлет! Я прожил свою жизнь напрасно. Я даже не могу сказать, чего я хотел. Я не помню. К чему стремился? Я помню, было много очередей, дверей, всё время нужны были какие-то справки, кому-то звонил, всегда опаздывал, меня часто увольняли… Вот – меня часто увольняли, я был нерасторопен и как бы не к месту, никак не мог примкнуть, даже в курилке или, скажем, на посиделках я чувствовал себя лишним, и всё время скучал… и мечтал… О чем? Очень просто. Я мечтал увидеть мою книгу на полке. Эта мечта ворвалась как-то в меня, как хрустальная комета, она всё спутала, не давала мне жить. Потому что это не жизнь – затуманена голова, сердце стучит неровно. Дорогой Гамлет, слова крадут чувства, подменяют жизнь, вынимают из любви сладострастие, из вина хмель; если пишешь, то не живешь – за всем следишь, за собой, в первую очередь, себя изучаешь, с каждой написанной страницей, с каждой строкой в тебе растет увеличительное стекло, оно ползает по стенам твоей пещеры, заглядывает в каждую щель. Больше никому не доверяешь, болезненно следишь за багажом и выцарапываешь из рукописи слово, если вдруг его пустили в ход борзописцы. Внутри меня росли структуры. Части одной большой системы (все взаимосвязано, и всюду дыры, провалы, трещины). Я так увлекся изучением переплетений смыслов, поиском узлов в паутине, – ходил с веревкой, нырял в колодцы, ползал по пещерным ходам, отдал всего себя и ничего не понял в жизни. Даже Шопенгауэра. Я во всем заблуждался. А как любил его, как читал! А еще больше любил Киркегора. «Страх и трепет» носил под подкладкой, прятал от дождя, от глаз, сидя на скамейках, он всегда был со мной. И что я понял? Снимаю с полки, заглядываю в ту же книгу – и ничего не понимаю; помню, узнаю, но не понимаю, себя спрашиваю: так что же меня тогда так восхищало? Что меня так пугало в нем? Почему говорил дальше некуда?

Я жил эмоциями… и был за это наказан. Нельзя в наш век оставаться таким безалаберным. Нельзя терять бдительность. Хорошо сказать – попробуй соблюдать это правило, приструни себя! Если б я умел! С дисциплиной у меня всегда было плохо. Как глупо – но как справедливо! Жизнь поразительно справедлива. Когда понимаешь это, становится еще страшней. Раньше я полагал, что живу отдельно от жизни. Невероятно, да? Мне воображалось, будто жизнь сама собой катится, что она проходит где-то сбоку, точно я иду вдоль шоссе, по которому везут в грузовиках и автобусах эту самую жизнь, и она происходит не со мной – кроме тех минут, когда я вхожу в автобус или залезаю (дедушка подсаживал) в кабину грузовика: дед водил старый ГАЗ, и еще у нас был очень старый «Москвич», горбатый, с ручкой переключения у руля, с зачехленным колесом сзади (мне наш автомобиль напоминал кокер спаниэля). Странно, что я всё это помню. Это же свалка. Хлам, щебень, песок… давно пора забыть. Я в этом тону.

Итак, жизнь катилась помимо меня. Могут понять превратно. Что значит «отдельно от жизни»? Будто есть я, а есть некий поезд жизни. Вот я сижу с книгой на моей кровати, подтянув ноги, на плечах плед, над головой лампа светит со стола, на стуле подле кровати лежат бумаги, карандаши, ручки – всё под рукой, взял, записал, поймав мысль, а в это время поезд жизни ходит по кругу где-то там, и я могу встать, потянувшись, зевну, неторопливо надену мои дурацкие зеленые брюки, застегну пояс, натяну фланелевую рубашку, накину старую датскую куртку, которую прислал min danske onkel (скажем, это 1993 год, именно в этом году я больше всего читал Кьеркегора), и отправлюсь на трамвайную остановку, войду в трамвай — и жизнь возобновится. Какая наивность! Зато я умел останавливать чтением время: открыл книгу — и время встало. Но все оказалось совсем не так. Время не останавливается, жизнь — не поезд, она просачивается во все поры, она повсюду, в каждом вдохе и выдохе, куда бы ты ни спрятался, она будет с тобой, бьется в твоем пульсе. Ты читаешь книгу, а жизнь читает тебя, направляет ноги по строке к обрыву. Ты сидишь в скобках, к тебе приближается взгляд редактора. Тебя вынимают, растягивают, изучают с увеличительным стеклом – ага, дают еще главку, другую, ты бежишь, становишься плутом, юркой мышкой шмыгнул в третью главу, воспрянул птичкой, выпорхнул из клетки, снова шагаешь по строке жизни с достоинством, едешь в трамвае, стоишь за кафедрой, подписываешь авторские экземпляры, юркая мышь. Чем больше вникаешь в устройство вселенского механизма (всматриваюсь в себя как никогда пристально, потому что вселенная — это и я тоже), тем меньше надежды оставляет эта безразличная громада. Нет ни малейшей надежды что-то понять. Путаница и абсурд. Дымовая завеса хаоса. Бестолочь, хмарь, пурга. Почему я не могу проснуться не в ту сторону — туда, откуда растут ноги, куда закапывают мертвых? Я так и не нашел тех верных слов, которые передали бы мое чувство растерянности. Слова подводят нас… Я мог бы тут выразиться иначе: поскрести камушком по железной крышке контейнера, но теперь нет тех контейнеров; я мог бы постучать молоточком по шляпке гвоздя, но и молотка того уж нет, а все гвозди заржавели. The Music Improvisation Company provided all sorts of sounds — ставлю пластинку, и это всё, что у меня есть под рукой: пластинка, игла, пыль на бархатной подушечке; слушаю, вслушиваюсь, болезненно напрягаю ухо… Путаница и абсурд. Потому и слов не найти. Но не может эта громада быть бессмыслицей! Не может! Если в этих скребущих и режущих звуках есть смысл (я интуитивно проникаюсь, улавливаю строй, без меня в них смысла не было бы!), то и бесконечность должна обладать каким-то строем, пусть непостижимым для человеческого разума, но всё же должно в ней быть сознание: иначе не было бы меня!

В наши дни люди по большей части не слышат друг друга, каждый кричит свое (как на тюремном свидании в старом забытом романе); если человек молчит, то видно, что его занимают свои мысли, целый рой мыслей: многое надо успеть!.. что толку браться за какое-то дело, если ты не успеешь его довести до конца? Надо так много всего переделать… Он кричит внутри, — покоя, безмолвия он не знает. И вот он передо мной, парализованный прокрастинацией, не может шагу ступить, не знает – подать мне руку или нет? Его зовут Эрик, он – пиротехник, мы знаем друг друга двадцать лет, пол-Европы исколесили вместе, а теперь он смотрит на меня онемевшим взглядом, будто впервые видит, его рот залепили новостные сводки, руки отчего-то трясутся, он и этого не может объяснить, потому что запутался в себе. В общем, мы застали человека врасплох, когда он был облеплен роем своих мыслей, ходил по квартире в пальто, как пчеловод в маске, решая какие то сложные задачи. Нам были не рады. Потому что нас пригласила его жена, от которой он лет десять уходит (и никогда не уйдет, мое мнение). Увидев меня, он опешил, сказал, что у него много дел, задергался и сбежал на балкон, стоял там с сигаретой и бокалом вина, весь зажатый, в характерном для наших дней оцепенении, глядел в небо, курил, вечерело; я попросился постоять рядом, без вина и сигарет:

– Бросил.

Он удивился:

– Ты?

– Сам себе удивляюсь. Кажется, в этот раз окончательно.

– А я на Антильские острова съездил.

– Осуществил мечту.

– Да.

– Молодец!

Впрочем, я видел фотографии, его жена прислала, моя мне показала, – мы странно общаемся. Они развелись, он пытается съехать, но не может, потому что все деньги уходят на странствия, а потом ему надо где-то отлежаться, потому что путешествия просто так не даются; до нас дошли слухи, что в последнее свое путешествие по Африке он подхватил подкожного червя (Mansonella streptocerca) и сам вырезал личинки. Жуткая история – и таких историй у него… Он сам давно участник истории, которую я написал и опубликовал, а он ни сном ни духом, что живет в романе (все мы живем в романе, или еще лучше – в сказке: так устроено сознание человека, мы создаем злодеев до тех пор, пока наше сознание расщеплено на добро и зло).

Мы стояли на балконе, он быстро выпил вино и медленно курил, а я тянул чай; за окном открывался очень грустный вид: грязный пустырь, вдалеке панельки, во мраке, если приглядеться, можно заметить очертания старого рынка, его цементные сваи, арку (воротами рынок напоминает Аушвиц). Но не поэтому Эрик убегает отсюда. Побег у него в крови. Поиск, приключения, адреналин… Он из глубинки, со спичечной фабрики, теперь у него свое предприятие и большая квартира с видом на рынок и пустырь, но душе что то надо, его постоянно тянет в дорогу, он любит посещать мрачные места, заброшенные дома, замки с привидениями…

Я больше не путешествую, еле ноги волочу, вырваться на концерт любимой группы – и на то едва сил хватает, представить себя в палатке не могу. Он – заядлый рыболов, а меня тошнит от рыбы, когда я вижу дождевик и высокие сапоги, у меня начинает ныть простата… А ему нравится – хорошо, говорит, наловил рыбы, развел костерок, тут же на углях в фольге пожарил… Он говорит, а я свое вспоминаю, как мы с отцом ходили на охоту, один раз это было, он был в своем костюме, с двустволкой на плече, мне он дал старое мелкокалиберное, ствол был немного погнут, мы стреляли по банке, я ни разу не попал, а потом он увидел в воздухе чайку и сказал: подстрели-ка ее!.. Он думал, что я не попаду, – я и сам так думал, но, выстрелив, попал, она не упала, потому я решил, что промахнулся, но вдруг он сказал: погоди-ка… Чайка странно спланировала на пень, стояла и безмолвно вскрикивала, разевала клюв, не издавая звука, и больше не улетала, даже когда мы к ней подошли, она не взлетела… и отец сказал: да ты попал!.. И мне стало страшно и больно, я смотрел на чайку, и меня пронзало чувство жалости к ней, смешанное сильное чувство жалости к ней и досады на себя: зачем я стрелял, зачем?.. она же умирает, и помочь ей уже нельзя!.. Потом я часто вспоминал, как она разевала клюв, беспомощно вскрикивая; если я за что-то страдал, если сыпались на меня какие-то беды, то я думал о чайке, вспоминал ее, стоящей на пне, безмолвно разевающей клюв… и думал: вот за что жизнь наказывает меня! Глупости, конечно, я вырос из этого, как будто, и в карму не верю, во мне многое за годы изменилось, я стал иначе смотреть на жизнь, всякая религиозность от меня отпала, любое наказание – это новое преступление, потому в природе его нет – и т. д., словом, у меня давно другие взгляды, но тот случай не забываю, часто вспоминаю чайку на пне. Я верю в связь между отцом и сыном, верю, что эта связь может многое сделать с человеком, иногда я говорю что-нибудь малышу и сам себе противен, потому что понимаю, что каждое мое слово, даже самое незамысловатое, необдуманное, он воспринимает близко к сердцу, даже если того не желает; мне неприятна сама важность для него моих слов, даже если он в штыки воспринимает сказанное. Я побаивался моего отца, для меня он не был героем, я видел его в ужасном состоянии, я слышал, как он насиловал мать, принуждал, я слышал, как он ругался и поносил всё на свете, – и всё же он влиял на меня, я замечал это, противился природе этой связи. Отец говорит сыну «стреляй!» – и сын стреляет; потом государство говорит «стреляй!» – и солдат стреляет, – в это я верю; отец закладывает отношения человека с обществом, отец делает из своего сына солдата, который, не обдумывая приказ, пальнет из «Бука», и самолет упадет, или нажмет на кнопку, и ракета поразит здание, в котором две сотни с лишним жильцов. Это происходит сейчас каждый день, каждый день… и не думать об этом не получается. Я это знаю и спрятать от себя не могу; во мне кричит чайка, мною убитая много-много лет назад, сорок лет назад это было, а она в сердце моем кричит. Я больше не охотился с отцом и не ходил с ним на рыбалку, я подвергал сомнению любое начальство, я всегда во всем сомневался и был недоволен любым правительством, не был и не буду патриотом: всякое государство использует людей – об этом надо знать! Человек, помни, что, становясь гражданином, ты идешь на компромисс – не государство, но ты идешь на компромисс. Каждое государство использует людей по-своему. Беда только в том, что со временем страны меняются, правительство, начальники – все они меняются: сегодня говорят одно, ты с ними согласен, а завтра они скажут такое, что ты не сможешь согласиться, а деваться уже будет некуда, ты будешь повязан клятвой, обязательствами, кредитами, детьми и прочим.

Сомнения, как пиявки, сосут из меня кровь: вот пиявка-недовольство, вот пиявка-недоверие, вот пиявка страха…

– Что, думаешь, я правительством нашим доволен? – с вызовом и как то внезапно спросил Эрик. Я ничего не успел ответить, он наседал: – Думаешь, я голосую за консерваторов? Думаешь, мне самому нравится, что у мужа нашего премьер-министра бизнес в России?..

– Я ничего не думаю.

– Вижу, что думаешь!

– Меня это не волнует.

– Не верю.

– Как хочешь.

Конечно, он был прав, но я не собирался спорить. Не для того я вышел на балкон. Я хочу спокойно постоять, глядя в темноту; мне надоело объясняться, – кому я обязан что-то объяснять? Я сильно устал от всей этой болтовни, мне бы с собой разобраться, ответить на четкие вопросы: что дальше? Кем я себя вижу в наши дни? Куда теперь? – Теперь: время охоты на ведьм, тоталитарная зима крепчает, страна покрывается льдом, я всё чаще стараюсь держать язык за забралом, наш малыш заводит разговоры о том, что надо уехать в Канаду, у Лены очень старые родители: «Вы, если хотите, поезжайте, – говорит она с полушутливой обидой в голосе, прекрасно зная, что без нее мы никуда, – а я останусь с ними». К тому же – сны, в которых меня преследуют крысы (крысы бегают по пустым залам Лувра: меня тоже нет, я – действующая система видеонаблюдения, CCTV, фиксирую в моем сне передвижение по залам стайки крыс). Слишком много думаю – и думаю я о том, каково придется в этом препоганом мире моему сыну? Свое я прожил: my case is officially closed. Как будет жить Малыш?! Вот мой главный вопрос, – голова трещит по ночам, я встаю и думаю: как прожить остаток дней, чтобы спасти его? Как быть полезным сейчас в том будущем, в котором меня нет? Под давлением ночного дознания начинаю путаться и бредить: а может, в этом нет ничего страшного, если не будет человечества? Разве не заслужили люди – и я, и мы вместе с ним – исчезновения? Пусть исчезнет оно совсем! А с ним пытки, войны, лагеря, камеры, тюрьмы… память о всех тех ужасах, что творили люди. Пусть бегают по пустым залам Лувра крысы! Такие мысли трясут, как лихорадка, и от них еще больше ряби набегает на сознание; что поразительно, они меня успокаивают: я лежу, весь холодный от пота, под одеялом, не могу согреться, трясусь, но успокаиваюсь и проваливаюсь в лихорадочный сон: перед глазами круги, образы, бабочки, змеи, всё переливается, как психотропный калейдоскоп, и я, потерянное стеклышко, вращаюсь в случайных соцветиях стекляшек, – бесконечные вариации. Из ночи в ночь пытка возобновляется: тот же мучитель, те же вопросы… во мраке вижу дорогу и мост над ней. В моем видении он куда мрачней и длинней, чем в реальности. Вместо фонарей – столбы, еще есть тумбы-пьедесталы, и на них – горгульи, медузы, гарпии, демоны, болезни… вот Рабство, вот Война, огромная колонна Голода, статуи мучеников, статуи затворников, беглецов, нищих, безумцев, калек, наркоманов… Все ужасы, уродства и безобразия, что только можно помыслить: взбираются грехи и муки на постаменты, встают и замирают, прекрасные, впечатляющие, устрашающие… Я подхожу к краю, смотрю вниз и вместо Лаагна теэ вижу какой-то японский автобан, по которому несутся большие грузовые машины: совершенно безличное механическое движение, там, наверное, и человека нет за рулем, стальной поток, поток быстро несущихся мертвых конструкций – фрагментов этого уродливого мира, который построил Джек. Бросаюсь вниз и долго лечу навстречу быстрому потоку. Ночь раскалывается…

_________________________________

Фрагмент из рассказа «Ночь» (Новый журнал №315, 2024). Из книги «Время песочных часов» (Авенариус, Таллинн 2025)