Мне четыре или пять — предположим, пять, хорошо — предположим, так и запишем, да, буду пользоваться взрослой лексикой, без этого приторного подражания детской речи и всяких дополнительных «нарративных под-и-супер-повесток,» так сказать, да, ладно, поехали уже, да, и я сижу, скрестив ноги, на тёмно-коричневом полу, «the» или «no the,» вечная дилемма и головная боль даже и для продвинутых носителей русского, благородно и матово тёмно коричневом, с большой иллюстрированной книгой для взрослых, ОК, нет, никакого приторного подражания, договорились же, раскрытой у меня на коленях в нашей, нашей семьи, нерегулярных очертаний, примято-овальной типа и уютно перегруженной предметами однокомнатной комнате в беспорядочной длинной коммуналке на шестом этаже старого, царских времён дома на тихой, звеняще-паутинной боковой улице, носящей имя некоего второстепенного большевистского активиста, погибшего в Гражданскую войну, ОК, проехали, в бурлящем, кипящем, почему ж нет, нормальное прилагательное, том самом знаменитом Достгоевском гранитном сердце старого Ленинграда-Петербурга, его теперь можно по радио упоминать и читать вслух без страха, спасибо хрущёвской оттепели, мне то откуда знать, я маленький, кто вообще такой Достоевский, лишнее это всё, такая долгая жизнь, да, но вот действительно важное, вот, секунду, уверен ли я, что именно так, в таком именно стиле и ключе следует обращаться с этим, короче, непростым перевоображаемым, так сказать, воспоминанием, тема ведь серьёзная, трудная, без дураков, так к чему ж усложнять читательский доступ к нему, к ней, едем дальше, нарочитой экстравагантностью вот этой вот стилистической, выпендрёжной даже, можно сказать, если так ещё говорится, которую по определению малочисленные читатели или случайные критики сочтут, могут счесть претенциозной и вообще сугубо неуместной, да пусть считают, как хотят, господи, мне то что, да и кроме того, вот, откровенно, не думаю я, что данный текст будет таким уж сложным для восприятия, не думаю, когда войдёшь в него, он потянет за собой, как в обманчиво спокойной и тихой на поверхности реке с сильным подводным течением, да, но, впрочем, возможно, когда-нибудь я и переложу всё это иначе, в более каноничной что ли манере , простыми и чистыми повествовательными предложениями, возможно, может быть, почему нет, вряд ли, но не сейчас, едем дальше, хотя, по правде, да, вряд ли это когда-нибудь случится, переложение это, увы, времени остаётся относительно немного, мало даже у меня, по статистике, если трезво смотреть на вещи, печаль, да, я знаю, а что делать, звучит пораженчески, не по-большевистски, по-лузерски, но, с другой-то стороны, кому какое дело до жизни и смерти моей и какое это вообще имеет значение, когда даже люди едва ли не вдвое моложе и безмерно, само собой, талантливее меня постоянно умирают повсюду, как будто это нормально, так что всё это вообще бессмысленно, разговор этот, какой тут смысл, где он, о печаль моя, здесь я не был, где предел края, кто видел, и чья теперь ты, чья, да, это цитата, в переводе, Николаем его звали, молодого человека этого, он невероятный был, конечно, гений, собственно, да, но, это, вообще, да, что вообще происходит тут, что тут имеет место попытка выразить, отразить, подавить, отдалить, отстранить, остранить, отсрочить, слова слова слова, долгий разбег, едем дальше, родители оба на работе, ОК, отлично, ни к чему вдаваться в подробности, где и кем и всё такое, пустая трата времени, ну ладно, хорошо, ОК, она технолог на крупнейшей в стране фабрике резино-каучуковых изделий, непосредственно напротив, прямо значит через привычно-зловонный гранитный канал от нас, главная городская канализационная артерия под открытым небом, а он быстро-растущий-перспективный учёный в сверхсекретной области подводной электромагнетики, защищающий наши героические, но безнадёжно устаревшие советские подводные лодки от обнаружения и неминуемого последующего уничтожения в глубинах океана вблизи вражеских берегов американскими радарами, сонарами, ядерными гиперболоидами, всё такое, а периметр супер-закрытого института его, почтового ящика, сторожат или стерегут гигантские, не обременённые излишней доброжелательностью горные пастушьи псы, овчарки, медведи в волчьей шкуре, ОК, Николаем его звали, да, молодого человека того, и было ему всего тридцать девять лет, музыкант и поэт, кто знает, куда ползёт змея, ОК, хорош, концентрируемся, а младший брат, он, видимо, у бабушки, той, что по отцу, другая в Москве, а это мать отца, в той же непосредственной достоевской местности Ленинграда, что и мы, в просторной отдельной квартире, залитой спокойным серым светом, с настоящим огромным концертным роялем Steinway в столовой, благородно, матово отсвечивающий чёрным, да, и там есть ещё одна небольшая, маленькая комната, целиком отведённая под домашнюю библиотеку, где одни только книги, больше ничего, да, и главная там Большая Советская Энциклопедия о пятидесяти-двух тёмно-синих томах, изданных по большинству ещё при Сталине, но несколько последних вышли уже после того, как он, хвала условным небесам, «чейн-стокснулся» в своё вонючее небытие, ОК, ладно, хватит, пошёл он, да, и после, в свой черёд, расстрела его всесильного и абсолютно растленного подручного Берии, «Лаврентий Палыч Берия не оправдал доверия,» можно погуглить его, если любопытно, хотя, думаю, ни к чему, гореть ему в аду вековечно, ну ладно, да, и так образовалась ещё одна незаживающая трещина в чугунных тектонических плитах нечеловечески жестокой советской истории, поменьше патетики, если не затруднит, ОК, и в какой то момент все подписчики-владельцы Энциклопедии одновременно, примерно или в аккурат к моменту моего появления на свет, получили по почте длинную дополнительную статью о блин Беринговом проливе и вежливое пожелание в форме категорического приказа аккуратно по возможности вырезать ручной бритвочкой из соответствующего раннего тома энциклопедии пространный, задыхающийся от восторга панегирик Берии с его полноформатным, исполненным важности и скромного достоинства портретом в круглых очках без оправы, и при помощи капелки лучшего в мире советского клея вставить туда, не это место, пусть и кривенько слегка, ничего страшного, эквивалентное количество вышесказанных страниц про вышеупомянутый великий северный пролив, мда, это, конечно, из рук вон написано, этот непосредственный пассаж, ну и ОК, ускоряемся, ускоряемся, дальше едем, и ещё в той библиотеке были книги аж на английском, непредставимо, немыслимо, невзирая на оттепель, и я помню, в частности, одну с анимационными рисунками Уолта Диснея самого, и ещё другую очень старую, хотя и не на тот момент времени, изданную, кажется, в двадцатых годах, под названием вроде бы, Это Англия, а впрочем, может, и не именно так она называлась, я потом, много позже, уже её утратив, потеряв, пытался, безуспешно, искать её в интернете, да, и она, эта книга, в конечном счёте оказалась у меня в Ленинграде, в моей однокомнатной квартире близ станции метро Парк Победы, я закрываю глаза и снова я там, где именно, там, будто хода времени нет и я могу снова просочиться, пробраться на карачках в детство и начать жизнь с условного нуля, вот же ёлки, куда она делась-подевалась жизнь моя, эх-ма, мне грустно, чёрт, невыразимо грустно, ОК, хорош кривляться и ныть, и да, значит, до самого отъезда во внешний мир, скажем, та старая английская книжка находилась в моём владении, какие мы важные, почему не сказать просто «в Америку,» да, ОК, но нет, минуточку, я же всё же взял её с собой в Америку, ну да, и там уже и потерял в процессе одного из бесчисленных перемен адресов, переездов из одного города в другой, ну, это долгая и неинтересная история, да, но вот книга та, с фотографиями давно умерших, весёлых английских школьников валяющих дурака на узких булыжных улицах диккенсовского Лондона, вся эта ностальгия по непережитому, по не-своим временам, городам и весям, вот я фигурально закрываю глаза, да, и снова я там, в той уютной маленькой комнате-библиотеке, да, ОК, открываем глаза, возвращаемся на поверхность воссоздаваемого, так сказать, воспоминания, звучит пафосно, ОК, пусть, и дальше что, но в мои пять лет я ещё ни слова по английски не знаю, конечно, всё это было как не было, квартира та на Шестой Красноармейской, она и сейчас там, конечно, наверное, кто-то живёт там сейчас, совсем другой кто-то, да что ты говоришь, Капитан Очевидность, если только весь дом не купили и перепродали по многу раз какие-нибудь местные мини-олигархи, в пяти минутах ходьбы от нас, где, в этом моём вспоминаемом воспоминании, на поверхности его, вероятно, и находится мой младший брат с бабушкой, и где и живут мои бабушка и прабабушка с их старшим братом и сыном, соответственно, видным учёным в области целлюлозной промышленности, членом-корреспондентом даже, вроде бы, который утонет в большой сибирской реке в 1968 году, несмотря на большой опыт и прекрасное умение пловца, слишком холодная вода, многовекторные подводные течения, это случится непосредственно накануне ввода советских войск в Чехословакию, его жена преподавала английский в школе, и он, как заметный учёный, надо полагать, бывал за границей, хоть и еврей, другиен всё же времена, откуда и эти иностранные книги, и сыновья его, пять человек, взрослые уже, там жили тоже, большая петербургская квартира, и домработница Глаша, зачем она мне так отчётливо помнится, квартира эта, какой в этом смысл, да, настолько насколько настолько бесчисленно-много мнемонических порождений в мозгу, вот чего это я только что сказал, ну, не Цицерон я, это вообще-то уже было прежде сказано, ну ОК, я вмещаю уитменовские множества, вмещатель нашёлся понимаешь, держим себя в руках, да, и вот, короче, наконец-то, почему я один в нашей комнате в коммуналке в пять лет с большой книжкой для взрослых на коленях, потому ещё, что наша домашняя няня Люба, самый любимый мой человек в мире, хорош слащавость разводить, но это ж правда, из Чебоксар родом, столицы Чувашской Автономной Советской Соци.. али…стической Республики, да, она рассказывала мне смешные истории про этот город, например, про памятник Ленину на главной площади, скульптор которого, по её словам, был пьян в зюзю и приделал статуе больше рук, чем человеку положено, ну, может, приврала чуток, я уж не помню, вообще-то, конечно, шутить про Ленина в разговоре с маленьким ребёнком не есть запредельно мудрый поступок, и может, поэтому, из-за тех историй её, я и стал тем, кем стал, кто я есть, то есть, был, диссидентом-шмиссидентом и прочее, именно благодаря ей, ах, Люба, Люба, да, и ещё я знаю про неё, что у неё нет законного права жить в Ленинграде, нет прописки ленинградской, ну, можно погуглить, кто не помнит и кому интересно, так что мои родители несколько рискуют, предоставляя ей жилплощадь, они хорошие, да, и что она верит в бога, удивительно конечно, невероятно, нелепо, и это наш с ней маленький глубокий секрет, который я никогда никому не выдам, потому что она это по необразованности, а я не стукач, плюс, конечно, Юрий Гагарин ещё не провёл те свои сто восемь минут в космосе, не вернулся ещё с официальным заключением, что никакого бога он там, в космосе, не видел, так что вопрос о несуществовании бога ещё не закрыт формально, самим триумфальным фактом его полёта, да, помнятся ещё потом все эти советские открытки и плакаты с белозубо лыбящимся космонавтом в бескрайней синеве средь сонма ярких звёзд, топырящим большой палец, типа «всё отлично,» как какой-то блин пре-Трамп советский, да, к слову, не к ночи будь помянут, Трампу ко времени гагаринского полёта было пятнадцать лет, и он, по многочисленным свидетельствам, уже и тогда был мелкой дрянью, но да, те открытки и плакаты с космонавтом и ликующим «Бога нет,» весь мир наш тогдашний, памятный, но не представимый, но ОК, хватит отступлений, витиеватостей всяких, экивоков, тангентов, квази-лирических отступлений, цезур и саботажа памяти, так что вот, Люба моет посуду и, наверное, разговаривает со Старой Фаиной, а, да, памятная тоже ведьма, сварливая злобная карга, вот, впервые употребил это слово в письменной речи, в безразмерных разношенных армейских кирзачах, столько о ней мерзких воспоминаний тоже, об этой старой еврейке, ну да, еврейке, такое бывает, злющая была как чёрт, до смерти пугала мою мать, когда та была беременна мной, зажимала её в углу длинного тёмного коммунального коридора и шипела ей в лицо жарким луковым дыханием, что родится у нё мышонок, да, мышонок, богом проклятая мышь, а не человеческий младенец, ну да хрен с ней, верней бог, во мне множества, и я держу себя в руках, которая всех в квартире ненавидела, кроме Любы, Старая Фаина, Любу невозможно ненавидеть, тем более, что, ох, ёлки, блин, на моём лэптопе, да, отвлёкся, да, был грех, постоянно отвлекаюсь, ну ни хрена себе, Трампу дали по сусалам, его же собственноназначенным Верховным Судом, какая обалденная новость, просто здоровски, хрен тебе, а не тарифы, сцуко, урод моральный, пардон май френч, прямо настроение поднялось, ладно, ОК, дальше, дальше, кстати, к слову, в пять лет я ещё понятия не имею, что мы евреи, естественно, тем более откуда берутся дети, но дальше, дальше, но вот ещё что хочу зафиксировать, перед тем, как моя жизнь окончательно закончится, потому что на данный момент этого ещё не произошло, я хотел бы, ласковый боженька, с твоего позволения, хорош юродствовать, ещё хоть раз увидеть Любу, когда ж я её видел в последний-то раз, лет в десять-пятнадцать, однако, давно, да, впрочем, о чём тут говорить, когда я не знаю даже, жива ли она ещё, и где, в России ли, куда мне дороги нет до смерти, и вообще, и как её фамилия, прежняя или нынешняя, вот же ведь, и некого спросить, и давно уже некого, OK, ладно, не имеет значения, ничто уже его не имеет, надо просто принять всё как данность, да, смирение есть единственное наше оружие супротив, ОК, завязывай, энтропии потока времени, чего это я сейчас сказал, против злого варварства старения и всё ускоряющихся ненавязчивых напоминаний смерти о себе, ОК, короче, понятно в общем, да, но вот ещё что, последний назревший вопрос ещё такой о том, в общем, ну, это, с какого, собственно, перепугу, каким таким образом, с чьего позволения, нет, серьёзно, я не кокетничаю и не кривляюсь сейчас, я сам ещё существую на земле, а не в ней, мну траву и перевожу кислород, нет, в натуре, это даже не вопрос, риторика, в свете того факта, что большинства людей, которых я любил в этом мире, уже в нём нет, многиих давно, уже отбыли они туда, в то никуда, откуда нет возврата, пока я тут чего-то ещё пытаюсь, шебуршусь, ох ёлки, нет, блин, точно, Трамп слетит с катушек не по детски, истерика будет будь здоров, любо-дорого наблюдать, да, но ладно, довольно, хрен с ним, короче, я слышу, как далеко, на кухне еле слышно льётся вода и бормочет радио, чёрная фетровая тарелка не стене, Куба любовь моя, Куба любовь моя, остров зари багровой, о да, да, такая классная песня, у меня от неё кровь прям закипает, как говорится, но нет, минуточку, надо придерживаться фактов, а факт таков, что она ещё даже не была написана, эта песня, на данный момент, ну OK, ладно, проехали, но уж наверняка они говорят про Лос Барбудос по радио, как всегда, Лос Барбудос, си, да, разумеется, постоянно, без передышки, а ещё что, Клавдия Шульженко с её скромненьким синим платочком, Эйзенхауер и Аденауер, которые, интересный фактоид, не есть один и тот же человек, к всеобщему удивлению, несмотря на то, что оба в равной мере являются нашими злейшими врагами, собственно и всего прогрессивного свободолюбивого человечества врагами в целом тоже, да, и более того, один из них в настоящий момент, нет, вроде бы, уже нет, но совсем недавно ещё был, ещё несколько дней или недель тому назад, не до конца я уверен, остановимся на нескольких неделях, ОК, я хозяин прошлого моего, был американским президентом, да, один из них двоих, да, Америка, ухх, эхх, да, Америка, но впрочем, какая по сути разница, кто у них там новый президент, так как наверняка он, новый ихний, будет точно так же против нас, ничуть и ничем не лучше, чем этот злобный Аденхауер, просто по факту истории, по определению, этот новый, молодой ещё, вроде, президент американский, которого через три года застрелят, не, ну тогда давайте уж не будем притворяться малым ребёнком, если такие вещи говорить, что за чёрт, ладно, не конец света, а за окном холодно и снег, потому как ненавидят они нас априорно, изначально, по определению, на некоем базовом экзистенциальном уровне, провидчески предсказанном марксизмом-ленинизмом, да блин, у Трампа в натуре резьбу сорвёт, крышу снесёт сто процентов, ну что, молодец, Верховный Суд, да, Трамп думал, когда назначал их, ему теперь пойдёт сплошное квид про кво, ан нет, карта так не ложится, Америка всё ещё не путинская Россия, далеко не она, и никогда ею не будет, но, однако, таки-да, как я уже говорил, если говорил, не помню, эти вот номинальные американские правители и их тайные подземные кукловоды, о которых нам постоянно рассказывают, они всегда, пожизненно ненавидеть нас будут, при любы8х обстоятельствах, просто ради ненависти самой, всегда, нас и всех добрых, честных, свободолюбивых и постоянно и перманентно соединяющихся пролетариев всего мира, всё прогрессивное человечество, неотъемлемой интегральной частью которого, как я твёрдо знаю, хоть и не знаю, откуда я это знаю, я являюсь, да, необходимой, незаменимой каплей в океане людей, а они там наш неизбежный и решительный враг, Америка и остальной Запад, неумолимый и беспощадный, но непременно сокрушимый, исторически обречённый, полный наш антипод на тёмной стороне планеты, да, именно так, никак иначе, но знаете что, что, знаете что, ну что, OK, вот что, и я это сейчас на полном серьёзе говорю, вот кто из тех, что в здравом уме, какой спятивший на хрен Нострадамус сумел бы предсказать в своё время, что, десятилетия спустя, благополучно и на радость всему миру склеивший ласты Советский Союз и ускоренными темпами загнивающая и экономически и морально загибающаяся пост-советская, путинская Россия, нагонят-таки чудовищно, непредставимо буквально беспечную, бездумную, легкомысленную Америку, в реале блин, и совершат, или довершат, совершат лучше, грязный акт своего исторического возмездия по отношению к ней, та-дам, путём активного поспособствования впихиванию в американский Белый Дом путинскую пешку, из пешки в ферзи, путинского фаната и терпилу, жлоба несусветного, причём дважды, посмеёмся вместе, дважды блин, прикинь, как выражается молодёжь, да, и вот же ещё что, да, ещё более бесконечно непереносимо, вот то, что, как бесконечно протягивающийся в пространстве мертвенный свет давно погасшей звезды зла, приснопамятный официально-пропагандистский советский анти-Сионизм, нет, антисионизм, без на хрен дефиса, много чести будет, боже боже, какая дикая шутка истории, это ж кому рассказать с другой планеты, засмеют же, просто слов нет, в конце концов достигнет через те же десятилетия, настигнет сбитого с толку, потерявшего берега и попутавшего рамсы Западного мира, да, достигнет и настигнет и на него ляжет безысходно-беспросветной, с рваными краями, тенью крыла гигантской хищной доисторической птицы, натуральным образом сводя с ума и доводя до клокочущей в горле ненависти сотни миллионов его жителей, в особенности из числа молодёжного контингента, в результате чего ныне, вот же ирония судьбы, хотя, конечно, не вполне точное слово, в Аланис-Морриссеттском плане, ну, в общем, то, что теперь, да, на крутом спуске дороги с ярмарки, чего уж там, поздно бояться называть вещи своими именами, приходится мне просматривать вторую блин серию старой советской этой фильмы евреененавистнической, только теперь её крутят на иностранных языках и на заграничной территории, глупость неимоверная, глупость и безнадёга, как же я устал, если б кто знал, и сколь бессильно обескуражен, но что ж тут поделаешь, жизнь, жизнь, другого мира у бога для нас нет, впрочем, ладно, хватит уже, вдох-выдох, задерживаем дыхание, я маленький мальчик и все меня любят, даже ненавидящая всех и каждого Старая Фаина, впрочем, нет, конечно, с чего ей меня любить, так что какой с меня спрос, ничего я ни про что не знаю, а что я знаю, да, а вот что, едем дальше, пару дней назад, внезапно, ни с чего, некий неведомый порыв, непонятно сильный внутренней импульс, я быстро, едва ли не лихорадочно, орудуя по очереди красным и чёрным карандашами, Любин полу-тайный подарок мне на какой то религиозный праздник, день рождения главного бога, что-то вроде того, на случайном листе бумаги, другая сторона которого покрыта отцовскими формулами и интегралами, нарисовал уродливый страшный силуэт женщины с ужасными страшными чертами и ужасной огромной копной страшных волос, из ужасного рта которой отвратительно и ужасно ужасно страшно стекала страшная и ужасная тёмная кровь, да, увы, словарный запас мой иррационального страха и экзистенциального ужаса и поныне прискорбно ограничен, хотя я уже не мальчик но старик, но нет, все еще ребёнок, ничем не отличим от своей пятилетней ипостаси, что это ещё за слово, я маленький, я ничто, я едва существую, едва, ладно, хорош уже, дальше, дальше, и написал под этим ужасным страшным рисунком, дрожа как осиновый лист, трясясь и шмыгая носом, написал под этим рисунком, мелко дрожа, да, «AMEREKA» написал и, объятый безгранично ширящимся ужасом, разрыдался в голос, и Люба, услышав мои судорожные всхлипывания из кухни, где она мыла посуду и болтала со Старой Фаиной, прибежала и стала меня успокаивать, прижала к себе, обняла, шепча, что что всё будет хорошо, Бог нас хранит и в обиду не даст, мы все в целости и сохранности в Его блин ладони, глупость какая, детство какое-то, ей-богу, да, но, тем не менее, надо признать, сработало и я уснул, да, а сейчас, немного позже, уже другой день, холодно наверное, и снежно, конец января, в Америке новый президент, а я сижу, скрестив ноги, на матово отсвечивающем полу нашей нерегулярных очертаний комнаты с раскрытой на моих коленях вышесказанной большой книжкой весёлых типа якобы рисунков, или, такое слово, карикатур, на различных, разнообразных и, предположительно, известных советскому народу персонажей, никого из которых я, разумеется, не знаю, мне простительно, я маленький, маленький, и рядом с каждой, значит, карикатурой, в придачу к ней, идёт коротенький такой рифмованный текстик, куплетик-шмуплетик, частушка-смехушка-потешка, ОК, хорош уже, и я, значит, вроде как бы оцениваю их, выставляю им оценки, этим карикатурно-стихотворным парам, бог знает, как мне это в голову пришло, оценки ставить во взрослой книге, да, возможно, через московскую бабушку мою по воздуху передалось, школьной учительницы и завуча в тихом пригороде столицы под названием Лосиный Остров, где там лоси, да, где я почти год прожил, у бабушки с дедушкой, он старый большевик, но это уже совсем другая история, там тоже столько всего навспоминать можно, море буквально памяти, боже ж ты мой, да, ну, как-нибудь в другой раз, ладно, да не будет никакого другого раза, если трезво ситуацию оценивать, ну и чёрт с ним тогда, или бог, ничего страшного, этот текст мог бы длиться вечно, до бесконечности, до конца времени моего, бесконечность друг друга за хвост хватающих и вытягивающих на поверхность подкорки воспоминаний, ад инфинитум, пока смерть на разлучит нас, меня и память мою, всё это бесконечное по-библейски порождение, ну да ладно, вот он я, и я, значит, сижу на полу с этой книгой и, качая кудрявой головой периодически от раздражения, обычным химическим карандашом в птичьей лапке руки, да, химический карандаш, вся невыразимая советскость его, выставляю в этой книге оценки, оценщик я, видите ли, ну, а что, мне скучно, а это какое-никакое занятие, да, листаю я страницы и постепенно всё больше удручаюсь, поскольку ни одна из этих карикатур с их рифмовками до меня не доходит, да, вот, например, на одной изображён длинно-сутулый худой некто с обмусоленной папиросой свисающей из мокрого полуоткрытого рта, и стишок типа под ней, «Скажи, сатирик, грустен отчего ты? Перечитал свои остроты,» ну вот блин что это, нет, в натуре, вот же ж понимаешь, да, и, в полном уже расстройстве, клокоча внутри, я медленно, с прилежным тщанием, выставляю ей оценку, этой фигне, в один балл, длинный худой сутулый кол, и пишу под ней «Глупась хужи неб ываит,» потому что действительно ведь глупость несусветная и хуже-таки быть не может, дышим, дышим, вдох-выдох, не расстраиваемся по пустякам, так что да, и я переворачиваю страницу, листаю дальше, может, дальше лучше будет, надежда умирает последней, пока Люба моет посуду на кухне и поёт что-то звонкое, да, Карамболина-Карамболетта, великая Татьяна Шмыга, Фиалка Монмартра, что ещё за Монмартр, и, переворачивая страницы, на одной из них замираю вдруг, оцепеневаю буквально на мгновение, потому что на ней карикатура, которая, странным и непонятным образом, похожа на всех нас, нас всех, да, нас всех, включая отца моего, мать, обеих бабушек, прабабушку, её особенно, и деда-как бы-дядю-академика с библиотекой домашней, который утонет в сибирской реке за день до ввода наших ихних наших войск в Чехословакию, и на весёлых жизнерадостных взрослых уже сыновей его, на всех, на всех, короче, кроме Любы, конечно, потому что она на нас не похожа, и даже злобную Старую Фаину, да, и меня, но особенно, и почти конкретно, на Дядю Ошера, да, на него, который не дядя мне, конечно, но я всех взрослых дядь и тёть в короткой по-гагарински орбите жизни моей малой дядями и тётями зову, так положено, так что да, Дядя Ошер, Дядя Ошер, с его длинным крючковатым носом, покатым лбом, тёмными выпуклыми глазами, я маленький и ненавижу оливки, а кто мне их предлагает, собственно, полными губами, рот его как натянутый лук, он самый верный и старинный, ещё со школы, друг отца, тоже быстро-растущий-перспективный молодой учёный, хоть и не в области электромагнетизма, в какой-то другой, не имеет значения, везде свои пастушьи овчарки, я маленький, но уже старый, жизнь моя только начинается и уже заканчивается, ни роду у меня нет, ни племени, кроме памяти лишь, всё более широкого бесконечного потока её, на закате жизни моей, боже милостивый, да, к слову, следует, вероятно, беспричинно упомянуть здесь моего темно-коричневого плюшевого медведя с жёлтыми стеклянными глазами, пожалуй, что ни к чему, этот текст всё же не про всё на свете одновременно, он про то, про что он, не мне судить, Дядя Ошер, Дядя Ошер, ОК, ю гет зе пикчер, неординарное, короче, сходство, такая вот карикатура, нарисованная кем-то, совершенно очевидно, кто не знает но очень сильно не любит его, Дядю Ошера, очень сильно, его, по какой-то непонятной причине, его и всех нас, нас всех, всех нас, нас как нас, нас как форму жизни, это и к бабке не ходи, всех нас и нас всех, судя по этой карикатуре на кого-то, похожего на Дядю Ошера и всех нас и нас всех, не зная ни его, ни нас, яростно прямо нас не любит, ненавидит буквально, такое вот у маленького меня чувство, за что и почему, кто знает, и он категорически хочет, карикатурист этот, чтоб мы перестали существовать, да, и я сижу там, здесь, на полу, без движения, глядя на эту карикатуру, но потом сердце моё вновь начинает биться, возвращается к жизни, перезапускает себя, колотиться начинает в цыплячьей груди моей маленьким молоточком, в немом горле моём, и я читаю, медленно, с усилием, шевеля губами, по-другому не умею пока, стишок под этим, ненавидящим нас, рисунком, медленно, слог за слогом, не все слова понимая, опять же, «Космополит безродный… не любит он ни Родину, ни нас… при первом случае он Родину продаст… всего Тур…генева готов он променять на заграничный чих Хем…ин…гуэя,” какой ещё чих, почему заграничный, я маленький, я не знаю ничего, и всё же, всё же, в то же самое время, непонятно откуда и каким образом, я знаю, что я знаю нечто такое, чего я не знаю, нечто недоступное моему пониманию, глубоко незнакомое, как странно, какое упоительное чувство, упоитекльное, да, можете смеяться, такое, словно от презрительных, уничижительных, посконно-паскудных слов стишонка этого, от этой ненавидящей нас как класс карикатуры на Дядю Ошера и всех нас, меня становится всё больше и больше, я поднимаюсь в воздух, парю над полом, всё существо моё наполняется в равной головокружительной мере чувством безнадёжности, безотчётного ужаса и чистого счастья, да, веселящего душу злого счастья, ономастикон, это ещё что, откуда, что за ерунда, не знаю, просто в мозгу промелькнуло, красиво ведь, нет, палимпсест, палимпсест, надо всё же держать себя в руках, нет, не буду, нет мне удержу, я безудержен, во мне множества, множества, OK, ладно, а вот ты прикинь, этому клоуну в маразме, Трампу, ему сейчас каково, осознавать своё полное лузерство кому охота, весь кипит, шумит, орёт на людей он сейчас, бутылки с кетчупом хреначит об стены, и тут, от переизбытка всего, я снова начинаю плакать, потому что я маленький и это мой единственный надёжный механизм защиты от мира, больше ничего я толком делать не умею ещё, плачу, плачу, плачу, как Рой Орбисон, земля пухом, странный был чувак, маленький я и глупый, да, но и в то же время, в то же время, чувствую я, да, безусловно, определённо, как что-то, не знаю, как выразить, нечто гораздо, просто невообразимо, бесконечно бОльшее и сильное, чем я, пугающе и страшно и мрачно и восторженно более огромное и беспредельное, чем всё моё микроскопически ничтожное существо с его жалкими множествами и прочими бесконечностями, да, зловещий и невыразимо прекрасный цветок чистого угрюмого восторг разворачивается во мне, внутри меня, медленным взрывом в солнечном сплетении, поглощая меня, пожирая меня изнутри, подменяя и замещая собой меня, становясь мной, мной и всеми нами, наполняя меня до краёв сознанием своей непонятной мощи и непобедимости, ни с чем не сравнимой, спокойной уверенностью в собственном бессмертии, да, я буду жить вечно, кроме шуток, думаю маленький я, но OK, пора закругляться, Трамп уже ковыляет к подиуму на экране моего лэптопа, еле волоча слоновьи ноги, дабы начать нести позорную пургу перед покорными представителями свободной прессы, такое вот чувство, да, ещё минуту, секунду, что я был на Земле всегда и буду существовать на ней вечно.