Татар я, конечно, знаю. Я все-таки из Самары, а там половина топонимики – татарская. Кинель, Ташла, Исаклы, Камышла и т.д.
(Правда, там есть и деревня Украинка недалеко от Самары. Там белые чистые хатки, подсолнухи – просто Гоголь и как из-под Полтавы. Переехали в 19 веке, так и живут).
Знаю татар и на ошупь, ну у меня первая девушка была татарка, Гюзель. Правда, она была другого типа, булгарского – рыжие цвета медной проволоки волосы, ноги и все такое. Но скулы тюркское выдавали.
Так вот татар я полюбил в свердловской тюрьме. Потому что там я умер.
Там после бани нас отправили в транзитную камеру – туда, где сидели зеки на пересадке с этапа на этап. Она была просторной и неуютной. Сводчатое помещение на двадцать с лишним шконок, никакого света извне – все окна завешаны для тепла одеялами. Это было необходимостью: почти в каждом окне одно, а то и больше стекол были выбиты. А наружи была уральская зима. От одеял, конечно, было мало толку – в камере свирепствовал холод, день и ночь приходилось жить в бушлате.
Однако хуже всех неудобств в камере оказался сосед – зек строгого режима по фамилии Перминов, который ехал уже третий раз с одной уральской зоны на другую. По какой-то причине начальство ни в одной зоне не хотело его у себя держать. Причина обнаружилась очень скоро. Перминов оказался тяжелым психопатом. Сидел за наркотики, получил пять лет, в зоне прибавили еще за попытку побега и нападение на прапорщика. Не прошло и часа, как Перминов начал скандалить с кем-то из соседей. На этот раз до драки не дошло – другой зек тоже оказался строгачом и по виду был не зайка, так что ограничилось ором. Посмотрев на все это, я предусмотрительно занял место подальше.
Прием мало помог. Через пару дней стоило нам только остаться наедине, ибо прочие разъехались, как психопат начал по надуманным поводам орать на меня. Хорошо, если вовремя прибывал новый этап, и тогда он переключался на новоприбывших. Иногда это заканчивалось дракой, Перминов был беспощаден и запросто, подтянувшись на шконке, мог начать бить сапогами в лицо лежавшего на нижней шконке зека.
В этой камере я завис. Прибывали новые этапы, менялись соседи, вскоре уходя на этап. Психопат скандалил с новыми зеками, и, пока кто-то еще был в камере, я чувствовал себя в относительной безопасности.
Потом началась новая серия кошмаров. Мы остались с Перминовым наедине, и несколько раз в день он начинал маршировать мимо моей шконки и орать, обвиняя в каких-то мнимых нарушениях зековских правил. Я уже не снимал сапог и ложился на шконку, намереваясь в случае чего бить его сверху ногами. В конце концов, драка произошла. Ему удалось стянуть меня вниз со шконки, кулаком правой руки он ударил по лицу, и тут же ударил в грудь левой – в ней была зажата заточенная ложка.
Удар пришелся в кость и был неглубок, я достучался до фельдшера, получил от него зеленку, но ранка загноилась, оставив на груди шрам размером с мелкую монету. С того дня я почти перестал спать ночью – боялся, что Перминов может мне, спящему, выбить глаз, а то и перерезать сонную артерию. Для этого заточенная ложка годилась куда лучше, чем для колющих ударов.
Там было много причин, но реально на решение, которое я принял 5 декабря, больше всего повлияли жуткие условия свердловской пересылки, безнадежность ситуации, страх перед грядущими нейролептиками и затянутое ожидание нового набора мучений. В бушлате у меня было лезвие бритвы. Вечером я переместился на нижнюю шконку, достал лезвие. Слева на внешней стороне скатал, насколько это было возможно, матрас вдвое, чтобы кровь впиталась и не пролилась на пол.
Вечером я дождался, когда зеки улягутся спать. Резать было больно, это пришлось делать резко – один порез и еще другой. Теплая жидкость растеклась по телу. Уже левой рукой я попытался для верности достать и вену на правой, но ослабевшая рука промахнулась, оставив надрез мимо вены.
Обычный звон в ушах стал нарастать, заглушая все прочие звуки, превращаясь в звенящий сплошной гул. Сознание затуманилось, поплыло, уже не было больно, тело потеряло чувствительность – или же это «Я» расставалось с телом. Потом гул начал так же гладко стихать. Наступила спокойная темнота.
Смерть приходит нежно.
К жизни меня вернула цепь случайностей. Один из соседей Перминова поднялся в туалет, чем его и разбудил. Перминов спросонья впал в раж, с кулаками потребовал, чтобы сосед от него куда-нибудь перелег. Сосед Шаяхмет забрал свой матрас и отправился в мой дальний угол. В проходе между шконками он наступил в лужу крови и бросился колотить в дверь, требуя фельдшера.
Надзиратели моментально отреагировали на магическое слово «вскрылся». Появился фельдшер, в свердловской тюрьме резаные вены не были чрезвычайным происшествием, так что меня не стали даже тащить в санчасть. Там же, в кабинете на этаже, привели в себя нашатырем и оплеухами, фельдшер наложил швы – конечно, без анестезии, но было все равно, тела я не чувствовал. После всех манипуляций притащили назад в камеру. Заодно надзиратели устроили быстрый шмон и отобрали бритву.
Следующие полтора суток по инерции я пробыл в состоянии между жизнью и смертью, между бредом и реальностью. К вечеру девятого декабря я начал ходить и сам подошел к двери, чтобы вернуть миску после вечерней сечки, которую съел уже всю. Сидя на полу, ждал баландера, медленно собиравшего по камерам миски. Над дверью бубнило радио, передавали новости, начинавшиеся с очередной «встречи товарища Брежнева с трудящимися», потом шли вести с колхозных полей, покрытых снегом, в конце передачи прозвучало странное сообщение: «Как сообщают информационные агентства, вчера в Нью-Йорке был убит известный певец Джон Леннон…»
Что-то знакомое царапнуло мозг: «известный певец» –это кто? И тут же вспомнилось имя. Оно прозвучало как будто с далекой планеты – там, где мы слушали Imagine и Mind Games, свободные и веселые. Шумные компании, танцы, девушки и вино – отсюда, из камеры свердловской тюрьмы, все это казалось галлюцинацией. Миски собрали, я снова лег на шконку, и в голове звучали фортепианные аккорды из Imagine. Наверное, он тоже слышал перед смертью тот звон в ушах, что слышал и я. Только я остался в этом мире, а он ушел.
Реальность вокруг была ужасной, но в том состоянии реальность памяти для меня вдруг стала более явственной, чем камера тюрьмы. Все вспомнилось сразу: и радость музыки, и загадочное тайное ощущение от касания талии девушки, с которой под Imagine мы танцевали. Жизнь вдруг вернулась, просочившись в камеру с ее затхлым воздухом и нервозностью, которую создавал психопат. Я явственно ощутил, что весь окружающий макабр – только иллюзия, и звучавшая в голове музыка была более реальной, чем все вокруг. Оказывается, «реальность» не то, что «вокруг», а то, что существует внутри тебя.
Я вернулся в жизнь.
На следующий день Перминова, наконец, забрали на этап, и камера вмиг преобразилась. Зеки начали улыбаться, шутить, собрались снова в кучку рядом на шконках. Шаяхмет по мелочи мне помогал, дотащил матрас до другой шконки. Утром, пока я еще не был способен вовремя встать, Шаяхмет также приносил пайку и миску с кашей. Еда в свердловской тюрьме была отвратной, но я ел ее всю – восставший из мертвых организм требовал калорий.
Двенадцатого числа вызвали на этап. На прощание Шаяхмет сделал мне очень ценный подарок – отдал свою казенную тюремную кружку, что, конечно, было мелкой кражей, но она позволила не мучиться от жажды на этапе до самого Дальнего Востока. Сам Шаяхмет получил два года тоже за кражу каких-то автодеталей в гараже, где работал водителем, и рассчитывал скоро получить условный срок.
Низенький, кривоногий и некрасивый, этот постоянно улыбающийся мужик еще раз доказывал очевидную истину, что в каждом народе есть свои сволочи и праведники, на которых только и можно опереться, когда жизнь скручивает в штопор.
