Шли годы, и вот я стою на углу улицы в Китае. Город Сиань и старый район моей жены. Мы жили тогда в крохотной студии – сколько-то узких комнат, линолеум на полу, хот-пот и всё такое – никакой тебе духовки или холодильника. Сидушка на унитазе – такая хрупкая, что подломилась подо мной дважды, пока я на ней сидел. Вчерашний Китай посреди двадцать первого века. Весьма аутентичный опыт.

Иду на прогулку. То самое, что я люблю: гулять и озираться вокруг. Жара, но в районе всё идёт своим чередом. Толпа блуждает или кучкуется на каждом углу. Лао-лао и йе-йе облюбовали каждый миллиметр ржавой металлической скамьи в тени деревьев. Ещё больше гуляет под солнцем. У всех зонты; у меня – нет.

Минут через десять поворачиваю за угол, иду дальше по кварталу. Солнце лучами выжигает сетчатку. Сердце, отражаясь от мостовой, пульсирует в щеках и ушах. На тротуаре хоть яичницу жарь. Посыпь жареным рисом – соевый соус на гарнир – и вот тебе аутентичный специалитет для туристов.

Замечаю африканского парня, устремлённого в будущее через толпу ханьцев, хуэй и уйгуров. Три миллиона китайцев обосновались когда-то в тропической Африке, а африканцы – рабочие и студенты – облюбовали материковый Китай – даже районы крохотных городков. В этих поджарых стройных ребятах сразу узнаётся неамериканец: они постарше, но крепче и держат форму.

Такие редкие встречи дают знать, что я не единственный экспат на этой сцене, но единственный представитель моего континента – McDonald’s на углу, сведший знакомство Востока с аутентичными полуфабрикатами. Чех, преподаватель английского, женатый на китаянке, жил по соседству, и больше никого из представителей европейской диаспоры в нашей части обитания я не видел. Трудно забыть шок от удивления на лице одного из трёх парней в коричневых тюрбанах, столкнувшихся со мной на вечерней прогулке – в тот единственный раз я видел людей, которых могло занести откуда угодно, от Марокко до Бангладеш.

Сиань – город более чем десяти миллионов, но я держался: толпе меня было не одолеть. Главное – смотри себе под ноги, чтобы никого не задеть и не толкнуть. Один, изогнувшись в три погибели, идёт, заложив руки за спину. Другой держит на поводке крошечную дворнягу. Эти выхоленные малютки предполагают за собой зажиточных хозяев, а на деле попросту подходят под размер их микроскопических квартир.

Отвлекаясь на крошечных пуделей и разномастных дворняг, застаю себя за разглядыванием побрякушек, разложенных торговцами на тротуаре. Я испёкся на солнце, а моя шея оттенка варёного лобстера. Завис на оживлённом перекрёстке, наблюдая свои блуждающие мысли и разглядывая носки.

Торговцы расселись под навесами в тени. У всех одно и то же – наушники, чехлы для телефонов, бюстгальтеры и прочее нижнее бельё. Тут и продавец носков. На ценнике – десять юаней за десять пар – меньше двух американских долларов. Разве так торгуют? И где разжиться такой дешивизной? Не жалко ему продавать такой-то цене? Любая из моих книг в мягкой обложке стоит в десять раз дороже, а то и больше. Как-то я видел подростков, плативших за чашку кофе тридцать юаней в день. Почему бы им тогда не купить тридцать пар носков? Им что, лень включить мозги?

На углу длинная очередь мотоциклистов, кажется, совсем безразличных к этой уличной суете. Солнце сечёт их лица и мотоциклы. Вспыхивает бронза и серебро. Они заняты выживанием. Обливаясь потом, вытирают брови. Увы, мне некуда ехать, зато я покупаю десять пар носков и, как умею, пытаюсь сохранить текущий миропорядок – вряд ли я вынесу жизнь мотоциклиста под китайским солнцем. Хорошего понемногу.

*
Десять лет спустя, вернувшись к себе в Филадельфию, я вспомнил эту длинную очередь моторикш. Мой брак был исчерпан. Тянувшись и так слишком долго, чем можно было желать, он рухнул затем в одночасье. Всё. Капут. Вот так. Мы были свободны – если угодно произнести это идиотское словечко. Я преподавал в школе, не особо цепляясь за эту работу, но и без ненависти к ней, чего с её стороны в мой адрес определённо нельзя было сказать.

Эта местная беднота – здесь и там, везде – объединялась. Формировала глобальный феномен. Бездомные плодились по всему миру. С мотоциклом и шансом на райдшеринг человек в китайских провинциях и городах мог даже разбогатеть. Глобальная нищета катастрофически диспропорциональна. Пожалуй, это и есть катастрофа, возьмись за неё власть предержащие всерьёз.

В Филадельфии взялись. Мало им было общественных пространств с мизераблями. Справедливость ведь должна торжествовать! Так они ещё проголосовали за эти идиотские квадроциклы, рассекавшие ночные небеса жутким воем – всё ради того, чтобы на них носились те, кто ничего, кроме шума, не производит. По своему обыкновению, я сбегал в местный художественный музей, ради его высоких, пустых интерьеров; чудо, что они сохранились, вопреки демократическим трендам. Но лишь до тех пор, пока и их не сделали общественным пространством. Теперь там, рядом с произведениями искусств, жили бездомные, ели, мылись и спали. Семь раз в неделю им подавали обеды и ужины.

Пикассо уже не был чем-то сногсшибательным; Моне сгодился бы на подушки. А «Фонтан» Дюшана могли использовать по первоначальному назначению – но уже чтобы сходить в него «по-большому», а не как обычно. Публичные туалеты годятся для всех, а репликой Дюшана надо утешить самых общественно обездоленных и безутешных. Окунуть бы какого-нибудь политика, инсайдерского торгаша на олигархической подачке в этот «Фонтан», куда объевшиеся нищеброды кладут с прибором на королей и королев капитализма. Вот была бы славная вечеринка – с выходом на бис! Да избежит толпа сих бедствий . Блаженны кроткие, ибо наследуют музей. И свобода для всех.

Я должен был переселиться поближе к своей умирающей матери. Она так и осталась – симулянткой. Никто её не навещал, и вполне заслуженно. Чтобы поменьше пикироваться с ней, я принялся навещать музей. Ещё до того, как там обосновались немытые. Руки при деле, мечты – вдребезги. Я разыграл свою карту, имя которой – моя жизнь. Это было нелегко, да и я был не промах: тащил одну ногу вслед за другой. Теперь же городская беднота попортила моё прогулочное место. Их омерзительным амбре пропиталась стезя, которой я прежде ступал. Какой мне прок лицезреть целые выводки растянувшихся на спальных мешках под рубенсовым «Прометеем» или «Подсолнухами» Ван Гога? Меня воротило от ганджи, разносившейся между дада и сюрреализмом, от алкоголя, дрянных духов, сигарет, пропитавших доспехи и всё Средневековье; или вот: целые пруды мочи в японском чайном домике, где посреди вони сгружены наспех обёрнутые стулья. Мой бесценный дар – метеоризм – и тот ничто перед зловоньем этой толпы. Да, я владел малым, но это было моё. Потолочный вентилятор и самая обычная кухня. Ренту платил вовремя: ведь это всё, на что я способен. Помогал ученикам учиться и выпуститься, даже по новым стандартам, и мне не нравилось делить моё прогулочное место с мизераблями, не способными поддержать искусство оплатой музейного членства. Вдыхать амбре бездомных – пусть даже и климатических фанатиков, использующих Бог-знает-что, чтобы увековечить себя в картинах Моне, Климта или Клее – это не по мне. Нет, сэр.

И что мне оставалось? Отказаться от музейных прогулок в жаркие дни. Теперь кто-то другой, не я, будет превозмогать великолепие мраморных ступеней. Мне же следовало, валандаясь, изобрести иной способ предотвращения рака кожи.

Чтобы как-то отвлечься от невыносимых мыслей, я взял в местном киоске газету – о, печатайтесь, пожалуйста, пока можете, ведь времени у вас осталось немного. Мне попался непримечательный заголовок – город больше не арестовывает мелких воришек, стащивших меньше пятисот долларов. Пять сотен – мелкая кража! А четыреста девяносто девять?!

На мрачном фото восточно-азиатский торговец запечатлён возле своих лотков. Какие у него шансы на гражданские права? Какое правосудие доступно? Традиционный расизм и ксенофобия или беспардонное презрение – обычная вещь, доступная мигранту, пожелавшему заняться собственным делом? В одиночку сражаться за свою собственность? А как насчёт «Не укради»? На какой моральный авторитет рассчитывать? Разве это только филадельфийская проблема, разве мы сами не поощряем целые слои общества «зарабатывать» воровством? Да, в таких вопросах я был хорош; назовите меня говнюком или народным трибуном – как вам будет угодно.

Выходные прошли, как обычно, а утром понедельника в мужском туалете потянуло запашком марихуаны – от учеников, отлынивающих от занятий с тестированием. Зачем идти в класс, если в туалете обитает косячок? Я припомнил беззаботные деньки в колледже, когда травка водилась у моих богатеньких сверстников. Уикенды бывали насквозь пропитаны этим запахом, да и не только уикенды. Мы были в расцвете ; мы были счастливы и свободны. Хвала Господу, порядочная финансовая помощь позволяла мне четыре года избегать праведного пути.

Вдали от тех декадентских утех, теперь я бочком протискивался между учениками, стараясь не смотреть им в глаза; как любой добропорядочный американец, почувствуй я угрызения совести и необходимость внести свою лепту, я выписал бы им чек. Если бы хотел стать ближе, устроился волонтёром на суповую кухню. Или посвятил жизнь солидному общественному фонду, периодически пописывая в пользу менее удачливых. Люди же занимаются именно этим; они определённо не вынюхивают своё дерьмо, изучая французский и итальянский. Только, пожалуйста, не надо меня этим доставать.

К пятнице я докатился до беспардонного презрения к бездомным. Что же я за озлобленное дерьмо такое, раз желал убрать их с моего пути по музейным коридорам. Когда же это я сбился с пути, с обжигающего цемента Сианя на столь уничижительное суждение об убогих и обездоленных. Хуже того, моя левая ягодица посекундно дёргалась – неужели из-за вшитой в нижнее бельё пачки долларов? Вам и без того мало моих страданий?

Ворвавшись к себе в студию, я, в поисках отмщения, принялся колотить свои руки скрепкой. Но и этого не было достаточно: схватил первое попавшееся, – так уж вышло, это был мой дебютный роман. Стал хлестать им себя по голове – снова и снова – но и это не помогло. Когда-то, честолюбивый выходец из народных масс, я уговорил издателя отказаться от твёрдой обложки, чтобы сделать книгу доступной этим самым народным массам – теперь же моя благотворительность обернулась препятствием к прогрессу. Ударив себя по черепушке, я не почувствовал ни малейшего ущерба.

С отвращением швырнув книгу в пустую стену, я беспомощно заметался в поисках подходящего орудия возмездия. Скользнул на синтетических носках в угловую кухню, и прежде чем взяться за разделочные ножи, включил конфорку и медленно наклонил голову к огню. Он не защекотал, а сразу обжёг кожу. Щека была не далее восьми дюймов от сине-оранжевого свечения. Ещё дюйм, и ещё, и волосы вспыхнули пламенем. Я метался и кричал; я не мог погасить пламя. Сдуру бросился кататься по ковру – это не помогло, и теперь вся квартира была в огне.

Прежде чем взорваться, я заскочил в ванную и обильно испражнился – дымная серная змея боли и экстаза; уже охваченный огнём, я видел, как хлынуло из унитаза – и окатило всего меня. Какое неподходящее время для сбоя сантехники! Нет, я не падал на колени, не ползал и не семенил по полу. Я не был безумный гений; всего лишь человек, презиравший всё, чем прежде восхищался. Длинная цепь людей на мотоциклах пронеслась перед глазами. Бодрые и неутомимые, они противостояли судьбе, чтобы выжить. Они плавились под солнцем в городском аду! И тут я погас. Безмолвием вознёсся над планетой, но так и не коснулся её. Прежде чем упасть, я обратился в пепел. Бежал из одного ада в другой.