Далеко-далёко Труба Ерихонская,
а слышна, костью черепа резонирует
по пыли и асфальту топом топает
35 по Цельсию, осень, миру мир.
В тишине, в пустоте, в памяти
влажный поцелуй и (якорем — «тает»)
но не тает — пронзает — не уйти!
Бабочкой к листу немое: «дай»
А не понимает никто той нужды.
Растопырив глаза — синь и даль,
Обитаешь, а места-то нет, не жди,
Только звуком пульсирует эта сталь
Эта медь, кожа, дерево, воздух внутри
что стоит вибрируя, разрывая мир
черепной коробки, глины, из которой старик,
и ребенок, и встречный с тобой говорит.
Кто же дует в мундштук той трубы?
* * *
Умирают близкие и дальние
Безо всякой войны на ходу и во сне
Что-то в этом дурацки неправильное
А другого для выбора нет
Пожалею себя одинокого
Остающегося здесь всякий раз
С памятью на пальцах твоего локона
Или папиного шлепка: «Мишка, слазь!»
Чертовщина такая, что только!
Это ж было! Это всегда теперь есть
Вечно будет раскачиваться та койка
А в дрожащем тепле —
Мне времени месть
Время уходит
От вечности меня отрывая
Взрывом черных с золотом пятен внутри головы
На куриных ножках на плавниках на сваях
Памяти овраги, провалы и рвы.
Но откуда берется свет ежедневный?
Блики солнца достигшие дна
Ох, не знаю.
С улыбкой царевны
Расцветает лягушка из сна
Хоть бы что
Дышит светом бессмертная глина
Никогда не умны чудеса
Обернись! — купина за спиною неопалима
И огонь как всегда весь в слезах.
* * *
Тиха евангельская ночь.
И та, где звёзды волхвам блещут.
И та, где он о чаше говорит.
И криком петуха рассвет озвучен:
«Прощай мой камень, быть краеугольным
Назначено тебе. Но даже камню
В углу в любви на дне спать грех.»
==========
Far away the Jericho trumpet,
and it’s heard, resonates with the bone of skull,
stomps on dust and asphalt
35 Celsius, autumn, peace to the world.
In silence, in memory, in emptiness
a wet kiss and (like an anchor — “it melts”)
but does not melt—pierces—no escape!
Like a butterfly to a leaf: a mute “give me!”
But no one understands that need.
Eyes wide-open – blueness and distance,
You dwell, yet there’s no place, don’t wait,
Only with sound the steel pulses—
This copper, skin, wood, air inside
Vibrates, tearing the world
Of the skull box, the clay from which an old man,
A child, and one meeting you talk.
Who blows into the mouthpiece of that horn?
* * *
The near and the far die
Without war, walking, in dreams
This is foolishly not right
And there is no other choice
I will pity myself the lonely one
left behind every time
With fingers of your curls’ memory
Or Father’s slap: “Mishka, get down”
What, such devilry!
It happened! It is now forever.
And the cot will sway eternally
In trembling warmth—
Revenge of time on me.
The time passes away
Tearing me from eternity
With an explosion of black-and-gold spots inside my head—
On chicken legs, on fins, on stilts—
Memory’s ravines, ditches and dips.
But wherefrom comes the daily light?
The reaching bottom sun rays
O, I know not.
With the smile of the princess
The frog blooms from sleep.
No matter what—
That immortal clay breathes with light
And wonders are never smart.
Turn around!–the burning bush is behind
My back and the flame in tears as always.
* * *
Quiet is the evangelical night.
And the one where stars shine to mages.
And the one where he speaks of the cup.
And the dawn is voiced by a rooster’s cry:
“Farewell, my stone—a cornerstone
You’re fated to be. But even for a stone
Аt the bottom, in a corner, in love, sleep is a sin.”
