Про него

…А он всю ночь сидел на кухне,
смотрел в окно, как в телескоп,
в пустую тьму, куда всё рухнет:
и этот рот, и этот лоб,
и то, что там, за лобной костью,
и то, что пялится во мрак,
и то, что позже, на погосте,
сморозит пьяненький дурак…
 
Мир в телескопе был огромен –
межгалактически пустой –
и лишь фонарь на дальнем доме
боролся с вечной темнотой.
Всю пустоту заполнил холод,
точней, отсутствие тепла.
Был мир пока что не расколот
за плёнкой тонкою стекла.
Был подоконник слишком узким…
 
Полёт – недолог и смешон.
И сквозь удар и перегрузки
в открытый космос вышел он.
 

* * *

Где-то там, в голове, в глубине где-то
существуют, живут все, с кем был когда-то,
говорят в темноте – ведь там нет света,
и звучат обиженно-виновато.
 
Виноваты все – и они, и я, – но
их упрёки ко мне кажутся весомей,
а признанья вины звучат неявно –
отдаленный шорох в пустом доме.
 
Помолчи, попробуй не материться,
в покаянно-обиженном тихом хоре
различить голоса (а за ними лица),
разобрать на отдельные волны море.
 
Эти шёпот, и ропот, и крик, и стоны
с ослаблением зренья звучат яснее…
Вдруг всплывёт что было во время оно,
заглушит привычную ахинею.
 
И не старческой памяти ведь капризы –
этот шум, пробивающийся оттуда,
похороненный заживо стучит снизу,
и кричит, и шепчет, и верит в чудо.
 

Тихий вечер в Лондоне
 
Вот китаец прошёл,
слегка шурша –
то ли шёлк рукава,
то ль сукно пиджака –
и походка его
так хороша –
то ль курнул чего,
то ль поддал слегка.
 
Лондон. Столик на улице.
Пью пивко –
то ли в Сохо вечер,
то ль чёрт-те где,
джаз в соседнем баре
звучит легко,
так легко, что кажется:
быть беде.
 
Так в кино беззаботный
за кадром звук
вдруг наводит страх
и бросает в пот,
и ты ждёшь –
это самое слово «вдруг»
через кадр, через два
своё возьмёт.
 
И китаец хмельной,
негромкий джаз,
пива терпкая горечь,
как счастья вкус…
Может быть, обойдётся
на этот раз –
я таких моментов
всегда боюсь.
 
Ну откуда бы ждать
сейчас беду?
Тихий вечер, Лондон,
шуршащий шёлк…
Я сейчас до отеля
пешком дойду.
И усну. И всё будет
хорошо.
 

* * *
 
Один удар…
И никаких сомнений,
ни сожалений нам не испытать –
спокойна потревоженная гладь,
едва минуло несколько мгновений,
и камень опустился в глубину:
вода спокойна — он идет ко дну.

Январь 1996
 

* * *
 
Плакал, когда хоронил отца,
и когда узнал об изменах жены,
и когда вдруг понял – друзья ушли,
и когда осознал, что хочется жить…
И слёзы накатывались оттого,
что слышался голос: «Ты один
до конца твоих дней, но никогда
не удастся остаться одному!»
Смеялся, когда приходил домой,
и когда узнавал об изменах жены,
и с друзьями ушедшими водку пил,
и забывал, что хочется жить.
И смех душил только оттого,
что голос, твердивший: «Ты один!»,
всё бубнил эту фразу опять и опять,
не давая остаться одному.

Апрель 1993
 

About Him

…And he sat in the kitchen all night,
staring out the window as if through a telescope,
into the empty dark, where everything will collapse:
this mouth, and this forehead,
and what lies there, behind the frontal bone,
and what stares into the blackness,
and what later, at the cemetery,
some drunken fool will mumble…
 
The world in the telescope was vast—
intergalactically empty—
and only a streetlamp on a distant building
fought against the eternal darkness.
The emptiness was filled with cold,
or rather, the absence of warmth.
The world was not yet shattered
behind the thin film of glass.
The windowsill was too narrow…
 
The flight—brief and absurd.
And through the impact and the G-forces,
he stepped out into open space.

 
Somewhere There

Somewhere there, in the head, in the deep somewhere,
all those I was once with exist, they live,
they speak in the dark—for there is no light there—
and their voices sound offended and guilty.
 
Everyone is guilty—they are, and I am—but
their reproaches toward me seem weightier,
while my confessions of guilt come through faintly—
a distant rustle in an empty house.
 
Be quiet, try not to curse,
in that repentant-offended quiet choir
to distinguish voices (and behind them, faces),
to break the sea into separate waves.
These whispers, and murmurs, and cries, and groans
grow clearer as eyesight fades…
Suddenly what once was will surface,
drowning out the usual nonsense.
 
And it’s not just the whims of an old man’s memory—
this noise, breaking through from over there,
buried alive, knocks from below,
and cries, and whispers, and believes in a miracle.
 

A Quiet Evening in London
 
A Chinese man passes,
with a soft, rustling sound—
might be silk of his sleeve,
or the wool of his coat—
and his gait has a grace
that could only astound—
did he smoke something strange,
or is he half-drowned?
London. A table outside.
I drink my beer—
is it Soho at dusk,
or God knows where,
jazz from the bar next door
floats light and clear,
so light, it seems
that danger is near.
Like in films, that carefree
sound off-screen
suddenly chills the blood,
makes you sweat with dread,
and you wait—that word
“sudden” is keen
to strike through the frame,
or two, ahead.
And the drunken Chinese man,
the quiet jazz,
the bitter tang of ale
like a taste of bliss…
Perhaps this time
it won’t come to pass—
I’m always afraid
of moments like this.
But why would trouble
come here now?
Quiet evening, London,
rustling silk…
I’ll walk to my hotel,
and somehow
I’ll fall asleep.
And all will be well.
 
* * *

One stroke—
and no room for doubt,
no regrets for us to feel at all—
the troubled surface settles into calm,
barely a few moments have passed,
and the stone has sunk to the deep:
the water is still—it goes to the bottom.
 
* * *

I wept when I buried my father,
and when I learned of my wife’s betrayals,
and when I suddenly knew—my friends were gone,
and when I realized I wanted to live…
And the tears would well up because
I heard a voice: “You are alone
until the end of your days, but never
will you manage to stay alone!”
I laughed when I came through the door,
and when I learned of my wife’s betrayals,
and drank vodka with departed friends,
forgetting that I wanted to live.
And laughter choked me only because
a voice that kept murmuring: «You are alone!»
kept droning that phrase over and over,
never letting me be on my own.