Из жизни великих композиторов

Герр Брукнер часто заходил во храм

Послушать отпевание усопших.

Родные Берлиоза были в шоке.

«О власть созвучий! – говорил Шекспир. –

Гармония бессмертных душ…» Сквозь дождь

Играло радио… Хлестали струи

По стеклам. Звук хрипел и прерывался.

В такую ночь, как эта, Шуман молча

Смотрел на вспышки молнии в окне.
 

Снаружи дождь шумел по мостовой.

Куда-то ветром волокло газету.

И Шуман пальцем прямо на стекле

Записывал крючки. Великий Глюк

На репетиции в сердцах воскликнул:

«От музыки моей меня тошнит!».

Родные Берлиоза были в шоке.

«О власть гармонии!» Супруга Гайдна

Завертывала в ноты пирожки.
 

Дух Моцарта по почте посылал

Мотивы Шуману. Шел дождь в аллее.

«Гармония бессмертных душ», – подумал

Шекспир. Крестьяне, бросив косы,

Внимали Паганини, обалдев.

Но гром гремел и заглушал мотив.

А звук то прерывался, то опять

Включался. Дождь рукоплескал певцам.

Герр Брукнер слушал и довольно хрюкал.
 

Газету вдаль несло по мостовой.

Такими вечерами Шуман пил

И пальцем на окне чертил триоли.

Машины мчались, обдавая грязью.

Родные Берлиоза были в шоке,

Когда упряжка с гробом понеслась

Галопом на погост. Бетховен плакал,

Услышав «Реквием». Супруга Гайдна

Завертывала в ноты пирожки.

                Перевод Григория Кружкова
 

Сан Франциско
 
Мы снова встретимся в простуженном Сан Франциско

на улочке, взбегающей по крутому склону.

Знаешь, давай завернем к знакомому дому:

дверь, конечно, будет закрыта, но это близко.
 

Оттуда видно, как рассеивается дымка,

как холодные волны залива блестят на солнце,

как внизу, у пирсов, жизнь колесом несется,

чайки кричат, и пары стоят в обнимку.
 

Наготове пуститься в путь в открытое море

там причалены яхты с высокими парусами.

Губы выговорят твое имя почти что сами,

словно птичье слово, нелепое при повторе.
 

Этот день несбыточный был бы высок и светел.

Что ты ответишь, подставив лицо под солёный ветер?

                Перевод Андрея Бураго
 

Жалко красоток

Жалко красоток,

Милашек и заек,

Папиных дочек,

Беспечных лентяек.
 

Жалко красавчиков,

Юных атлетов,

Успешных, блестящих,

Любимых за это.
 

Модных, фартовых.

Привыкших к победам.

Тех, за которыми

Держатся следом.
 

Жалко потрепанных,

Жалко обрюзгших,

Нарциссов с животиком,

Скучных, потухших.
 

Жалко богов,

что сошли с пьедестала.

Жалко звезду

что блистать перестала.

                Перевод Андрея Бураго
 

Суровый край

Здравствуй, мой край преград,

склонов, отвесных скал,

русел высохших рек

бурных весной.

                            Такой

ландшафт не любит дорог.

Серпантин, крутой поворот –

обрыв с обеих сторон.
 

Ствол обгорелой сосны

на дальней вершине.

                            И вот

не так далеко от шоссе,

продравшись через кусты,

усталый, потный и злой,
 

ты видишь водную гладь –

словно лесной алтарь

ласточек и стрекоз.
 

Шумит небольшой водопад.

Солнце, прохлада, плеск.

Ничьи, навсегда для всех.

                Перевод Андрея Бураго
 
=================================

Lives of Great Composers
 
Herr Bruckner often wandered into church

to join the mourners at a funeral.

The relatives of Berlioz were horrified.

«Such harmony,» quoth Shakespeare, «is in

immortal souls …. We cannot hear it.» But

the radio is playing, and outside

rain splashes to the pavement. Now and then

the broadcast fails. On nights like these Schumann

would watch the lightning streak his windowpanes.
 

Outside the rain is falling on the pavement.

A scrap of paper tumbles down the street.

On rainy evenings Schumann jotted down

his melodies on windowpanes. «Such harmony!

We cannot hear it.» The radio goes off and on.

At the rehearsal Gustav Holst exclaimed,

«I’m sick of music, especially my own!»

The relatives of Berlioz were horrified.

Haydn’s wife used music to line pastry pans.
 

On rainy nights the ghost of Mendelssohn

brought melodies for Schumann to compose.

«Such harmony is in immortal souls ….

We cannot hear it.» One could suppose

Herr Bruckner would have smiled. At Tegernsee

the peasants stood to hear young Paganini play,

but here there’s lightning, and the thunder rolls.

The radio goes off and on. The rain

falls to the pavement like applause.
 

A scrap of paper tumbles down the street.

On rainy evenings Schumann would look out

and scribble on the windows of his cell.

«Such harmony.» Cars splash out in the rain.

The relatives of Berlioz were horrified

to see the horses break from the cortege

and gallop with his casket to the grave.

Liszt wept to hear old Paganini play.

Haydn’s wife used music to line pastry pans.
 

Cold San Francisco

I shall meet you again in cold San Francisco

On the hillside street overlooking the bay.

We shall go to the house where we buried the years,

Where the door is locked, and we haven’t a key.
 

We’ll pause on the steps as the fog burns away,

And the chill waves shimmer in the sun’s dim glow,

And we’ll gaze down the hill at the bustling piers

Where the gulls shout their hymns to being alive,
 

And the high-masted boats that we never sailed

Stand poised to explore the innocent blue.

I shall speak your name like a foreign word,

Uncertain what it means, and you—
 

What will you say in that salt-heavy air

On that bright afternoon that will never arrive?
 

Pity the Beautiful

Pity the beautiful,

the dolls, and the dishes,

the babes with big daddies

granting their wishes.
 

Pity the pretty boys,

the hunks, and Apollos,

the golden lads whom

success always follows.
 

The hotties, the knock-outs,

the tens out of ten,

the drop-dead gorgeous,

the great leading men.
 

Pity the faded,

the bloated, the blowsy,

the paunchy Adonis

whose luck’s gone lousy.
 

Pity the gods,

no longer divine.

Pity the night

the stars lose their shine.
 

Rough Country

Give me a landscape made of obstacles,

of steep hills and jutting glacial rock,

where the low-running streams are quick to flood

the grassy fields and bottomlands.

                            A place

no engineers can master—where the roads

must twist like tendrils up the mountainside

on narrow cliffs where boulders block the way.
 

Where tall black trunks of lightning-scalded pine

push through the tangled woods to make a roost

for hawks and swarming crows.

                            And sharp inclines

where twisting through the thorn-thick underbrush,

scratched and exhausted, one turns suddenly
 

to find an unexpected waterfall,

not half a mile from the nearest road,

a spot so hard to reach that no one comes—
 

a hiding place, a shrine for dragonflies

and nesting jays, a sign that there is still

one piece of property that won’t be owned.