Winter in Lindisfarne, A.D. 793
The joys of a copyist: kidskin parchment,
candles, a lectern, well-ordered letters.
I clasp my sheepskin. No brazier for fear
of fire. Beside me, a hound named Courage.
The sharp smell of elder to ward off mice.
Deliver me, Lord, from all false devices.
Where we trap fish, selkies love lords
and salt glimmers on steeds’ eyelashes.
One leap – and selkies and steeds imprint
themselves on my Psalter, trashing my work.
Matthew, our cellarer – loved by a succubus –
says to erase them with a sprinkle of flour.
A devillet giggles outside the door.
No way – no devillets in the scriptorium.
Bind him tight – let him writhe and squirm!
Enough of his tedious trickeries!
My sins are pardoned. Our bishop’s word:
“Enough, my son, of self-wronging.
The Second Coming is near at hand.
Our Friend is good, but the Foe is strong.”
A seagull has perched on the lintel.
She wears a cassock of damp rustles.
She’s all a-shiver beneath her feathers –
while Courage barks fit to burst.
With cinnabar, with the blood of dragons,
with black ink, I conjure my kindred back;
I grant them life on soft parchment,
plunged in candle-less, elbow-deep dark.
My kin; my brethren killed by the Danes;
Courage with a bloodstained gullet:
the picture I saw in July, when I sailed
in from Lundenvic with a cargo of parchment.
I glimpsed Smoke drifting across the shore,
I saw Wind dancing over fields of ash,
I watched stones of the church of the Virgin
scouring the ruins for their own flesh.
Those stones had been laid in a new way;
The bishop had voiced his delight…
Letter on letter: the sweetest of joys.
I released the poor silly devillet.
A harmless fellow, quiet as a mouse,
he now feeds me the fish he has netted.
I subsist on rich herring, while I recall
my kindred, word upon word.
Snow shapes her letters, biding her time;
she waits for her parchment to blacken.
Snow needs her sky-mother to yield to night.
she can’t write on white – on black alone.
Translated from the Russian by Robert Chandler
*
Fountain of Triton
if I want to die so much then why do I want to live
perhaps all who come here ask the same
the marble psychologist lets water spill from his lips
not for drinking, says a sign – torso intact, nose maimed –
something always amiss: on statues, in every house
the mind inhabits a non-existent silent part
absence: its ticket and travelling case
the fur of its vague caresses: never end, never start.
if I love you so much how come we spend so little time
together – and isn’t it always so, don’t we all keep
the same habits, let us raise a howl when the moon climbs –
for people, for the other objects, rising from the deep
Translated from the Russian by Sasha Dugdale
*
Globe
The shadows of maps, stretched out under our feet.
Stepping on them frightens us, could we be there once more?
Those who flee take their towns with them
And nothing can be put back quite as before.
My head spins when I see the globe at rest.
What’s become of its axel, its metal frame?
Only a queue of cars and ramshackle buses
Standing on the high road until time starts again.
No nights and no days. But remember how father
took up the lamp and said: walk round it as it spins
you’ll see how it works. In a dream you slid off the globe,
woke weeping, then slept again and breathed: into the future, into death.
Translated from the Russian by Sasha Dugdale
=====================
783 год, Святой остров Линдисфарн
Переписчиком быть так сладко:
пергамент мягкий козлиный,
буквы, их тихий порядок,
стол наклонный, свечи в корзине.
Запахну инеистый тулупчик:
нам жаровен нельзя – пожары.
Возле кухни залает глупый
пес, все кличут его Куражем.
Кровь козленка в земле – только запах
бузины от мышей и кож.
От неправд, историй лукавых
береги меня грешного, Боже.
Там, где сети для мелкой рыбы,
лордов любят морские девицы.
Смотрят тускло со дна гербы,
соль блестит у коней на ресницах.
Прыг в начало Псалтири те кони
и русалки – работа загублена.
Шепчет: порчу затри мукой –
келарь Мэтью, что спит с суккубом.
А под дверью смеется чертик.
Я его не пускаю в скрипторий.
Вот поймаем, свяжем: пусть корчится –
надоели его истории.
Отпускает грехи сам епископ.
Мне сказал: не вини себя, сын мой:
Второе Пришествие близко.
Друг наш добрый, но враг наш сильный.
Чайка в рясе из мокрого шелеста
на притолоку садится.
Надрывается пес под шерстью.
Вся дрожит под перьями птица.
Киноварью, кровью драконовой,
черной тушью по гладкой мякоти
переписываю их заново –
без свечи, в сумерках по локоть.
Братию, убитую данами,
пса Куража с кровавой глоткой.
Я в июле приплыл из Лондона
с кожей писчей на юркой лодке.
Вижу: дым над берегом стелется,
ветер пляшет на пепелище;
новокаменный храм Богородицы
свое тело в проломах ищет.
Там была особая кладка:
Сам епископ остался доволен.
Переписчиком быть так сладко.
Черта я отпустил на волю.
Стал беззлобным малыш, вроде мыши,
рыбу носит улов за уловом.
Жирной сельди поешь и пишешь
человеков, слово за словом.
Лепит буквы снег, не старается
волосатыми в пятнах руками.
Ждет, чтоб небо родное состарилось:
ему нужен черный пергамент.
*
Фонтан Тритон
Если так хочу умереть – почему так хочу жить?
Вероятно, все приходят с этим вопросом.
A психолог мраморным ртом выпускает воду.
Не пить, –
написано на табличке. Eсть торс, нет носа.
Чего-то нет на всём: статуях и домах.
Ум поселяется в несуществующей тихой части.
Небытие: его сумочка с проездным, его мех,
прозрачные ласки без конца и зачатья.
Если я так люблю тебя, почему вдвоём
никогда подолгу – и разве не всё, не все так?
Выйдет луна; вместе давай повоем
о плывущих наверх людях и других предметах.
*
Глобус
Тени картами распластаны под ногами.
Наступать страшно – а вдруг мы там?
Беженцы берут с собой города, убегая.
Ничего уже не расставить назад по местам.
Голова кружится при виде застывшего глобуса.
Где его витки, стальная ножка и ось?
Tолько очередь из машин и валких автобусов
на шоссе застыла, пока время не началось.
Нет ночей и дней. А помнишь, папа брал лампу,
говорил: “Вокруг ходи, крути земной шар –
и поймешь, как устроено”. Во сне ты с шара соскальзывал,
плакал,
просыпался, опять засыпал – будущим, смертью дыша.
