On a perished island, as if nowhere,

Venice is stomping in a bitter salty water,

Stands and swings—her rhythm is inebriated but pretty,

Stands, seeing off the ebb and meeting the tide.
 

Palaces are light, as if made of glass,

Into them water like time poured,

And of what walls are full and what kind of dreams

Float and wait for a new salty wave.
 

And I was there, and shone to me the golden dome

Of the St. Mark’s Cathedral, and swelter swam over town.

Black were the canals of passionate gondolas’ gloss,

Reason, like a light barge, set sail and was gone.
 

I wanted the bright groundless love, fatal love,

I wanted into green water to jump with my head,

And catch the awe, courage, and stormy passion,

So as not to fear being involved, being lost, dropping dead.
 

I wanted a declaration of love with a strain and tears,

And naïve faith in the reality of whimsical dreams,

That on the narrow streets your masquerade will pour,

And each will become what he wants without struggle and loss.
 

And there, among the merriment, flickered the mysterious cloak

And in it, Casanova—sophisticated, brilliant, confident.

Venice also gave me a mask and a crown.

What a pity!—This fairytale comes to an end.
 

And I return to New York, rational and strict,

But delight still intoxicates me and swings,

And here, outside the window, with noise in the street,

It seems to me—splashes the Venetian Grand Canal.
 

I blow on the water, I dry and chill my blood,

I feel your soil, New York, and your home reliable,

You look from above, my proud giant,

Just know: the one in love is sick and incurable.
 

The Original

Венецианская сказка
 
На острове, сгинувшем прочь, это как бы нигде,

Венеция топчется в едкой солёной воде,

стоит и качается — ритм её пьян, но красив –

стоит, провожая отлив и встречая прилив.
 

Дворцы так легки, словно сделаны все из стекла,

вода в них вливалась, как время, струилась, текла,

и чем эти стены полны и какие там сны

плывут в ожидании новой солёной волны.
 

И я там была, и мне купол сиял золотой

собора Сан-Марко, и плавал над городом зной.

Каналы чернели от страстного блеска гондол,

рассудок, как лёгкая барка, отчалил, ушёл.
 

Хотелось беспочвенной яркой любви роковой,

хотелось в зелёную воду нырнуть с головой

и выловить трепет, отвагу и бурную страсть,

чтоб не было страшно увлечься, погибнуть, пропасть.
 

И так захотелось признаний с надрывом и слёз

и веры наивной в реальность причудливых грёз,

чтоб хлынул на улицы узкие твой маскарад,

и каждый бы стал кем хотел без борьбы и утрат.
 

И там, средь веселья, мелькал бы таинственный плащ,

а в нём Казанова — изыскан, уверен, блестящ.

Мне тоже дарила Венеция маску, венец.

Как жаль! — этой сказке, увы, наступает конец.
 
И я возвращаюсь в рассудочный, строгий Нью-Йорк,

но долго качает меня и дурманит восторг,

и тут, за окном, где на улице шум и аврал,

мне чудится: плещет Большой Венецейский Канал.
 

Я дую на воду, сушу и стужу свою кровь,

я чту твою почву, Нью-Йорк, и надежный твой кров.

Ты смотришь на нас свысока, гордый мой исполин,

так знай же, что болен влюблённый и неисцелим.

2009

_____

Translated from the Russian by the author